?

Log in

Quizzing the Anonymous
Ignoramus et ignorabimus
Recent Entries 
13th-Jan-2030 01:37 pm - [sticky post] Contents
thinking
If a man will begin with certainties, he shall end in doubts; but if he will be content to begin with doubts, he shall end in certainties. (Bacon)

Давно кругом меня о нем умолкнул слухCollapse )

Last updated on June 13, 2015
https://sites.google.com/site/shkrobius/table-of-lj-contents
9th-Feb-2016 10:35 pm - Инь и янь
thinking
Битье в 57-й школе было закономерно. Столь же закономерно было отсутствие битья во 2-й. Тут диалектика:

1. Наличие шпаны, в общем и целом, определялась % и характером местного пролетариата. (NB: Пролетариат - те, кому нечего терять, кроме своих цепей. Если есть, что терять, кроме цепей - это не пролетариат. Рабочий >> пролетарий.) На Юго-Западной, например, основная застройка была кооперативная. В тамошней школе битья не должно было быть по всем законам природы. Мое "везение" заключалось в том, что в доме, где я жил, середина была кооператив, а по бокам - госквартиры, в который расселили пролетариев из бараков (из одного завода). Микрорайон быстро заполнялся домами, дни гегемона были сочтены, но нa короткий момент сложились предпосылки для диктатуры пролетариата. С цепями. Мои одноклассники из 57-й, которых били, тoже ходили в школы, где рядом были заводы и пролетарии. Если в округе имелся один завод, было туда-сюда. Если два, начиналось.

2. В школе No 57 конца 60-х годов из-за быстрого расселения жителей по окраинам тоже возобладал пролетариат. Возникли сложности заполнения старших классов: все дети уходили в ПТУ. Школу нужно было либо превращать в 8-летку (со всеми последствиями), либо найти способ, как заполнить старшие классы. Матклассы решали эту проблему. Говорили, что организаторы искали проблемные школы намеренно, т.к. это помогало "пробивать" начинание. Это был аргумент, который понимало начальство. Чем неблагополучнее была школа, тем лучше работал аргумент. Так 57-ая школа с "математическим уклоном" оказалась там, где оказалась. Если бы в ней не водилось шпаны, нас бы там просто не было.

Первопричиною несчастий были мы сами. Нам хотелось учиться математике. Это легче всего было устроить в месте, где битье было неизбежно.

3. Во 2-й школе ситуация была противоположная. Школа возникла в редких условиях на то время (1959-й год): полное отсутствие близлежащих заводов. В реалиях хрущевских реформ образования это обернулось странной проблемой, решением которой стала матшкола:

...в стране вводилось производственное обучение, а поблизости от школы не было никаких промышленных предприятий. В.Ф. Овчинников (директор школы) обратился в Институт точной механики и вычислительной техники, директором которого был академик Лебедев. Он выслушал Владимира Федоровича и сказал: «А что, я вас возьму, мне нужно паять платы. Ну, вы напортите какую-то часть, но вы же у меня будете не в плане и, глядишь, для меня что-то сделаете. Я вам устрою цех с музыкой и цветами». И устроил на 2-м этаже школы. Владимир Федорович первый в Москве дал объявление о наборе по специальности «радиомонтажник». Это, знаете ли, среди всех швей и автослесарей — звучало. И к нам хлынул поток учащихся. Поток сильных учащихся. А потом, через год, Лебедев сказал: «Знаете, мне еще и программисты нужны. Давайте откроем еще классы по физике и математике». И пошел второй поток. А когда второй поток пошел, то оказалось, что старые учителя, часть из них, с этими учениками работать не могут. И начался второй отбор, — отбор учителей. Приходили уже такие учителя, которые с этой ученической элитой могли совладать. Так в школе собрались элитные преподаватели. А когда 2-я школа уже начала греметь по Москве, уже слышалось, что после пушкинского лицея другой такой школы не было, начался третий поток — поток академиков и членов-корреспондентов, которые приходили к Владимиру Федоровичу и просили принять их детей. http://sch2.ru/content/view/35/54/

Наполнялась 2-я школа точно теми же детьми, которыми потом наполнялась 57-я. То, что там не били, не была заслуга учителей, школьников, гуманитариев и т. п. Если бы матшколы не было, там все равно бы не били.

Причина: бить было некому. Ни заводов, ни пролетариев.
9th-Feb-2016 12:36 am - О битье. 2
thinking
Предался я воспоминаниям от удивления. Меня сразили заявления второшкольников. Oдним из главных достижений матклассов было, оказывается, что "нас извлекли из районных школ, где били".

Отбросим в сторону нюансы (как мы в 57-ой прятались от битья). Но где логика? Пик битья приходился на классы перед ПТУ, потом весь актив сгребали, и в старших классах можно было вздохнуть. От кого было прятаться в 9-м и 10-м классе? От малолетней шпаны? У них хватало ума бить тех, кто слабее, а не сильнее. Конечно, бывает всякое. Но в комментариях к последнему посту мне только и писали: я учился в Мухо***ской средней школе No. ***, и у нас не били. Это не было повальное явление. Однако, даже там, где битье водилось, а я это видел, такого, чтоб били (до такой степени, когда надо было извлекать из школы) старшеклассников, я не помню.

Я знаю тех, кого крепко колотили в старых школах, такие дети были. Про них могу сказать: даже если бы они точно знали, что их будут метелить в 57-й школе, они бы туда все равно пошли. Мало того, они (в отличие от меня, я человек случайный) знали про местный колорит, и пошли. Представить их говорящими "нас извлекли из районных школ, где били" я не могу. Тех, кого били, так не распускаются, это разговорчики небитых. Для многих детей из моего класса 57-ая была первым (!) столкновением с шпаной. Никто из-за этого не ушел. Родители прекрасно об этом знали. Никто нас оттуда из-за этого не извлек. Не знаю, было ли это главным достижением или нет, но достижением точно было. Били нас там или нет, хотелось там быть, и ради этого можно было потерпеть пару лет.

А если б вас во 2-й все-таки били, что тогда? Положили бы с прибором на математику вкупе с лучшим в городе гуманитарным образованием? Дома лобзиком выпиливали?

Кстати, другим главным достижением матшкол, оказывается, было то, что там "учили думать". Думайте дальше.
7th-Feb-2016 07:58 pm - О битье
thinking
Мы жили на Юго-Западной; ребенком я ходил в районную среднюю школу. Микрорайон заселялся постепенно, состав детей менялся с каждым законченным панельным домом. За год ситуация могла измениться кардинально, нарушая сложившийся баланс сил.

Когда я пошел в первый класс, в школе еще учились дети из села напротив через проспект Вернадского. Теперь от него остался только храм Михаила Архангела, тогда он был полуразрушен. Я сидел за одной партой с деревенской девочкой, Катей. Она была моя любовь, защитница и благодетельница. Треть детей была из деревни, треть - дети рабочих с завода, треть - совслужащие. Рабочими только что заселили большой дом. Мы были мелюзга, не в счет, но вокруг полыхала война: заводские vs. деревенские. Выяснив на первом уроке, что я "недоделанный", добрая сердцем Катя пожалела меня и взяла под покровительство. Так я оказался приписанным к деревенской группировке. Когда "городские" нас обижали, мы жаловались деревенским, и те разбирались со шпаной.

Пролетели три безоблачных года, когда грянул гром. Деревню переселили в новостройки, в Коровино. Я остался без "крыши". В то время закончили несколько домов, и классы опять переменились. Старые заводские оказались в меньшинстве, а в большинстве - дойные интеллигентские дети, вроде меня. Верх же в микрорайоне взяла шпана с другого завода и школы, и наши заводские одноклассники оказались в том же положении, что и мы. Освобожденная от деревенского контроля инозаводная шпана сошла с катушек. Вокруг школы стояли приблатненые пацаны. Нас ловили. Была положена твердая такса. За неуплату били. Несильно, но больно. Задолженников били сильнее. Я был хронический неплательщик. Перед лицом постоянной внешней угрозы, внутренних распрей не было. Кроме меня, в классе было несколько греков, пара евреев и армянин. Никто нас не обижал, мы всем классом были товарищами по несчастью. Шпана била всех без разбору: их интересовали не анкетные данные, а гривеники. Я жаловался отцу, просил денег, он отказывал. Папа считал, что мы должны постоять за себя. Он вырос на ул. Вахтангова и имел дело с арбатской шпаной послевоенной закваски, которая была не чета микрорайонной. В школе мы проходили татаро-монгольское иго. Просвета не было.

Неожиданно битье кончилось. Шпану переловили, отправили в колонии, кто-то ушел в ПТУ. Младшая когорта шпанят осталась без идейных вдохновителей. Тогда недобитая наша, коренная, родная и заветная заводская шпана с ней быстро расправилась. Сплотившись с рабочим классом во время великих микрорайонных потрясений, когда нас всех лупили, я вновь обрел крышу. Впереди лежала бесконечная залитая солнцем дорога.

В это наполненное оптимизмом время, когда все, наконец-то, было схвачено, я перешел в 7-й маткласс 57-ой школы. Не могу по совести сказать, что перешел туда потому, что меня били в районной школе. Да, били. Но, во-первых, уже почти год как не били (хотя ситуация могла вновь измениться: дома все строили и строили). Во-вторых, я ничего про 57-ую школу не знал. Я полагал разумеющимся, что там тоже будут бить.

* * *

57-я школа не была "математической" в строгом смысле слова. Это была средняя школа с математическим уклоном. С первого до 8-го класса там учились местные ребята в обычных классах - потомки тех самых арбатских ребят, которые лупили моего отца. К 8-му классу преобладала шпана. Учитель физкультуры, Джемс Владимирович Ахмеди, мудро делил нашу школу на "дистрофиков" (это были мы) и "уголовников" (ее коренные обитатели). В конце 8-го класса "уголовников" забирали в ПТУ. Математические классы набирались, в основном, старшие (8-10 класс). Малолетняя шпана им была не страшна. Я пошел туда в 7-й класс, до ПТУ одновозрастной шпане оставалось еще два года. Мы оказались лицом к лицу с цветом приблатненых пацанят перед сбором урожая в ПТУ. Если с местной шпаной было расти бок о бок, как показывал предыдущий опыт, с ними можно было в конце концов поладить, но мы были чужаки. Как же нас можно было не? И евреи к тому же. И богатые: родители нам давали деньги на метро.

Мы старались держаться вместе, выбирали самые безопасные маршруты, но деньги из нас трясли все время. Могли и двинуть. Слегка, без переломов, но могли. Если бы не Джемс, было бы нам туго, но он как-то мог, зная с младых ногтей всю кодлу и их родителей, держать шпанят под контролем. Беспредела не было, но было весьма неприятно.

Более неожиданно оказалось другое.

В школе была гимназическая лестница в три старинных этажа, глубокий колодец. На третьем этаже размещалась начальная школа. Десятиклассники-матшкольники придумали себе развлечение: хватали первоклашек за ноги и на вытянутых руках держали вниз головой с лестницы третьего этажа. Те визжали от страха; детины хохотали. Когда мы пришли в 7-м классе, некоторые из нас были совсем маленькие, щуплые как воробушки. Детины сообразили, что большая потеха будет, если ловить и держать над пролетом нас. Особенно они любили устраивать такую штуку с одним моим одноклассником, В. У него была характерная семитская внешность, изрядный шнобель и огненно-рыжие волосы как мочало.

В его старой школе В. был объектом планомерного издевательства; его постоянно били - за то самое. Таких детей у нас было немало. В. был не робкого десятка; пока мог, давал сдачи. С октябрятского возраста В. понял, что если давать сдачи, то по полной; по полной означало по полной.

Великовозрастные балбесы почему-то выбрали его в свою главную жертву. Любимое дело было подкрасться к нему и теребить за волосы. Если В. мог, то он бил их со всей силы кулаком или ногой - куда придется. Постепенно они начали звереть. Поскольку он был не первоклассник, за ноги его держали сразу несколько балбесов. Все они были, разумеется, из матклассов, половина - евреи. Я боялся их до ужаса, прижимался к стене и старался не попадаться на глаза. Мне снилось, что меня держат за ноги над колодцем, их руки потеют от напряжения, мои ноги начинают выскальзывать, они пытаются меня удержать, и вот я лечу вниз и...

Все об этом знали (дети - точно). Никто ни разу за нас не заступился. Когда тот класс выпустили, издевательства прекратились. Это был один из самых успешных и рафинированных классов в истории школы.

Но дело не в них. Были ли мы лучше? Как в любом классе, у нас были изгои, которых не любили. Одного любить было особенно непросто: он был изрядно подл и стукач. Тот же В., которого держали за ноги, постоянно был с ним в контрах, периодически возникала драка. В. уж если бил - так бил. Но и этот малый не отставал. Если их было не растащить, они могли изувечить друг друга. Был и другой мальчик, упитанный и инфантильный. Его колотили в старой школе за то, что он жиртрест и придурок. С переходом в 57-ую школу мучение не кончилось. Через какое-то время родители его определили в другую школу, но за этот промежуток его успели засунуть с головой в мусорный бак.

В больном обществе и оазис с душком.
thinking
После краткого знакомства с Тимофеичем, отец был в панике.

Он уверился, что с таким учителем я непременно завалю вступительный экзамен. Отец велел написать мне сочинение, которое проверил сам. Раскрыв на десяти страницах пять пунктов какого-то образа, я посчитал дело сделанным. По результату на семейном совете было принято решение, что я буду ходить к репетитору и вдобавок каждый день писать диктант из Розенталя.

Моим репетитором стал филолог Олег Петрович Смола, сотрудник ИМЛИ.

Большинство наших знакомых были технарями. До Смолы у меня был один знакомый филолог: Леонид Матвеевич Аринштейн. Я с ним познакомился в Ниде, в Прибалтике. Аринштейн ездил туда каждый год летом много лет подряд. Собственно, он был ее первооткрывателем: Аринштейн воевал на Кенигсбергском направлении. Он написал об этом презанятную книжку, "Петух в аквариуме".
https://bookmate.com/books/ZV5r81eh
Тут ее обсуждают
http://www.svoboda.org/content/transcript/1892285.html

У Аринштейна есть еще отличаная книжка про Пушкина
https://fantlab.ru/work399341

Тогда Аринштейн был известен в узких гуманитарных кругах, хотя был уже немолод. Описанное в книжках я помню рассказанным. Аринштейн был человек удивительного ума и знания жизни. Филологи его очень уважали, Аринштейн был силен. Мое детское воображение поразил он тем, что внешне походил на йога: был он худ, поджар, лыс как колено, загорелый дочерна; на пляже он из принципа разгуливал нагишом, находясь несколько поодаль. Чтобы с ним поговорить, надо было пересечь пространство, это интриговало. Фигура он был эпическая, все в Ниде его знали. Раз, увидев меня с английской книжкой в руках, он мне прочел несколько блистательных лекций по Шекспиру (он занимался русской и английской классической литературой). На пляже, в голом виде разбирал он по памяти строчки шекспировских сонетов. Мне это не казалось странным. В моем понятии гуманитарий был человек как Аринштейн. От Аринштейна можно было ожидать всего, чего угодно.

Репетитора по литературе папе рекомендовали знакомые. Смола был одним из сравнительно немногих, кто гарантировал сдачу экзамена. Это более всего привлекло отца: его сердце было неспокойно. Направив меня к Смоле, более в процесс моего гуманитарного образования отец не вмешивался.

Олег Петрович был биограф и исследователь творчества Маяковского, о котором он написал десятки статей и выпустил много книг. Обритый налысо поэт красовался фотографией на стене его кабинета. Рядом висел женский портрет. Смола сразу поинтересовался: знаем ли мы (нас было трое учеников), кто это такая? Мы не знали. Это была Лиля Брик. Смола сказал, что это лишь верхняя часть фотопортрета Л. Ю. сделанного самим Маяковским в стиле ню, и тут же выразил готовность показать нам остальное. Мы не возражали. Вероятно, это был тест, который мы прошли. Весь урок Смола рассказывал нам сложную жизнь семейства Бриков. Временами мы теряли нить повествования, и тогда Смола набрасывал на бумаге ветвистые диаграммы. Только поверхностное знакомство с теорией графов помогло мне постичь размах интересов Л. Ю. Когда мы терялись в свойствах и раскладах многоугольников, Смола терпеливо объяснял нам как Василий Иванович Петьке - на картошках. Изучение жизни и творчества Маяковского оказалось заковыристым делом.

Все это выглядело знакомо. В черных как смоль глазах Смолы мерцала та же страсть, что у Тимофеича. Из огня я попал в полымя.

Уроки Смолы состояли из двух неравных частей. Первaя - мы писали сочинения и разбирали ошибки. Выше тройки я не поднимался. Это была неосновная часть. Основная часть заключалась в чтении стихов Маяковского и рассказах Смолы о нем же и других ЛЕФовцах. О Маяковском Смола знал решительно все. У него был неисчерпаемый запас историй и анекдотов. Все это он потом публиковал, можно почитать
http://magazines.russ.ru/znamia/2014/1/10s.html

Смола тогда составлял альманах любовной лирики Маяковского. Сначала мы читали стихи, потом Смола вскрывал художественные детали, которые постепенно переходили в детали физиологические. Оба портрета благосклонно взирали на наши занятия со стены. Смола отлично знал Лилю Брик, которую боготворил. И не только ее. Из научного интереса он познакомился со всеми женщинами, которых почтил вниманием лучший, талантливейший поэт нашей эпохи. Например, он разыскал некую товарищ Брюханенко, работницу Госиздания, про которую Маяковский написал в чьем-то альбоме

Глаз
в Госиздате
останавливать
не на ком,
кроме
как на товарище
Брюханенко.


Отыскание трижды сменившей фамилию товарищ Брюханенко было сложнейшей детективной эпопеей, которoй было посвященo целое занятие.

Итогом пристального изучения Есенина с Тимофеичем в школе и Маяковского со Смолой стал полный сумбур в моей голове. Я понял, что пропал пропадом. Но верно говорят, что отчаяние - смертный грех.

За месяц до окончания занятий Смола попросил напомнить ему, куда мы будем подавать документы. Истории про Маяковского внезапно закончились. Вместо этого Смола дал нам написать три сочинения на заданные темы, каждому - свои. Мы их написали очень плохо. Он их раскритиковал, все почеркал, сказал написать еще раз. Так мы писали сочинения раз пять. Наконец, Смола был удовлетворен результатом. Он наказал нам поменяться сочинениями и прочитать их. Потом мы писали сочинания по прочитанному еще раза три. К концу третьей недели мы помнили сочинения наизусть. Смола сказал, что наше обучение закончилось. Главное, чтобы мы ничего не боялись и не мандражировали, тогда все будет хорошо. Еще он подарил нам всем по томику любовной лирики Маяковского. Он сказал, что экзамены не стоят ломаного гроша, все это мы забудем, но одно хорошее дело он сделал - рассказал нам про Маяковского.

Две из этих тем потом были на выпускном экзамене, две - на вступительном. Наверно, отцу обошлось мое репетиторство в копеечку. Олег Петрович как в воду глядел: я не помню ничего, что мы писали в сочинениях. Остались в памяти только стихи и истории про Есенина и Маяковского. Оба они, Тимофеич и Смола, наверно, уже старики, если живы.

Я благодарен им обоим за мое гуманитарное образование.

Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?
Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.
thinking
Доложу, что в 57-й школе, в отличие от счастливцев из 2-й, мы не разбирали Солженицина на уроках литературы, за что я школе глубоко благодарен, т.к. прошло лет двадцать, пока я смог набраться духа и перечитать разобранные на тех уроках произведения отечественной словесности без рвотного рефлекса.

Гуманитарнoe образование у нас было поставлено радикальным образом, не имеющим аналогов в мировой педагогической практике. Литературу в 10-м классе вел Тимофеич. Личность он был необычайная, замечательная, колоритная, и напоминал сразу нескольких героев из романов Федора Михайловича Достоевского, а именно гг. Смердякова, Фердыщенка и капитана Лебядкина. У Тимофеича был цыганистый вид, некогда черные кудри и смуглое лицо; южнорусская казацкая кровь текла в его жилах. Тимофеич был совместителем или, быть может, человеком Возрождения: он одновременно вел физкультуру в младших классах и литературу - в старших. Методы преподавания от рода занятий не зависели. На все уроки Тимофеич ходил в резиновых тапочках на босу ногу и со свистком на шнурке.

Я как прилежный ученик сидел на первой парте с Наташей Вакс - дочерью известного всей Москве проктолога, она же комсорг класса. Парта стояла впритык к столу Тимофеича. На столе лежали общие тетради с пожелтевшими листами и полинявшими красными сафьяновыми переплетами. На обложке тетрадей был вытеснен Иосиф Виссарионович Сталин. В этих тетрадях молодой Тимофеич в послевоенном пединституте красивым почерком записывал лекции чернильным карандашом. Урок литературы состоял в том, что Тимофеич монотонно зачитывал страницу за страницей из сафьяновой тетради. Текущих учебников он в принципе не признавал и просто игнорировал. Образ матери в романе "Мать" Горького состоял ровно из пяти пунктов, о которых нам вещал Тимофеич из общей тетради. Затем мы писали сочинение "Образ матери в романе "Мать" Горького". Сколько пунктов образа матери раскрывали сочинения, такую он и ставил оценку. У Тимофеича все было по справедливости. Аппеллировать в случае неупоминания пункта было бесполезно. Это было неспортивно. Время сочинения отсчитывалось с точностью до сотых по секундомеру; оповещение о таймауте производилось при помощи свистка.

Из вышеизложенного можно подумать, что Тимофеич был сухарь и педант. Так может думать только не знающий русской души. Тимофеич читал из тетради по долгу и необходимости так, как он их понимал - исключительно для нашего блага; он тяготился чтением еще более, чем мы. Ему хотелось в спортивный зал, размяться с мячом; Горький, Фадеев, Маяковский не пускали его на волюшку, к матам, козлам, канатам и трамплинам, и он платил им в ответ холодным презрением. Они заслуживали именно и только того, что он с ними делал; попытки оживления процесса были плевком лично в него, т.к. мертвечине полагалось принадлежать к мертвечине. Представить, что Тимофеич использовал бы "Мать" Горького, чтобы намеками и обиняками повествовать нам о вечном женственном, было невозможно. Это было бы предательством советской литературы, чей образ он нам раскрывал несколько часов в неделю. Более честного преподавания представить было невозможно.

Не следует заключать и того, что Тимофеич был совершенно равнодушен к слову. У него был любимый поэт - Сергей Есенин. Есенина он знал всего наизусть и мог шпарить страницами, читая очень художественно и с огромной экспрессией. На зоне он бы не пропал, и нам он намекал, что знаниe классика советской литературы может пригодиться нам в будущем. Чей бы образ мы не раскрывали, спрашивали нас на уроках исключительно стихи Есенина. Тут спуску не было: Тимофеич придирчиво слушал каждое слово. За малейшую заминку, за отсутствие правильной паузы, за неверную интонацию карал безжалостно. Есенин было святое. Он мог расплакаться от душевного чтения. C чувством прочитанное "В том краю, где желтая крапива..." перешибало три заваленных сочинения по раскрытию образа матери, но плохое чтение могло привести Тимофеича в буйство. Гнев его был страшен.

Как-то я заболел. Когда пришел, все говорили, что я только чудом остался цел и с глазами.

У нас учился один мальчик, Мордкович его звали. Невзирая на тяжелую наследственность, он активно занимался самбо. С виду Мордкович был шкаф. Душа у него была добрая, но в теле бродили гормоны; учился он худо. Мордкович прятался от взора Тимофеича на задней парте. Цветущий вид Мордковича физрука-литератора не радовал, а раздражал, как раздражает всякое нарушение гармонии мира. Есенина Мордкович в тот день не выучил и попался. Лучше б он честно признался, но Дима Гробовик, другой наш одноклассник и сосед Мордковича по задней парте, пообещал Мордковичу пальцами телеграфировать подсказку. Мордкович читал ее плохо, сбивался и все время глупо хохотал - все это под орлиным оком Тимофеича, лицо которого наливалось багрянцем. Наташа Вакс, чувствуя бурю, попросилась выйти - и вовремя, не подвело ее чутье. Чтение дошло до роковых строчек

Мне хотелось в мерцании пенистых струй
С алых губ твоих с болью сорвать поцелуй.


Экономный Гробовик изобразил последнее слово графически; несообразительный Мордкович понял подсказку слишком буквально. Тимофеич схватил с носу очки и со всего размаха брякнул ими об стол так, что осколки разлетелись во все стороны. Один из них ударил Тимофеича в лоб, потекла кровь. Этого он даже не заметил. Последовал такой поток проклятий и брани, что даже толстокожий Мордкович побелел как полотно. Тимофеич скакал в полукедах вокруг незадачливого детины, который был наголову его выше, размахивая кулаками; в горле у него клокотало, его душила ярость. Наташа тревожно наблюдала сцену через прозрачную дверь. Пропустив главное событие, она решила, что это самбист Мордкович дал Тимофеичу по физиономии, разбив ему очки. Она застыла от ужаса. Тут Тимофеич заметил Наташу в двери, втащил в класс. - Посмотри, что сделали со мной твои комсомольцы! - кричал он, - нет, ты полюбуйся! Глубокая царапина на парте с тех пор служила мне предупреждением: Есенина учить, образ матери раскрывать.

Тимофеич был еще и нашим классным руководителем. Как-то он неожиданно собрал родительское собрание. Зачем? - гадали мы. Тимофеич сказал, что нам тоже необходимо присутствовать. Что мы натворили? Такого никогда не бывало. Вечером идем с отцом на собрание. Сидим, слушаем. О чем собрание - никто не понимает. Час подходит к концу, вдруг Тимофеич говорит: сегодня в девять тридцать по второму каналу телевидения покажут художественный фильм. На 42-ой минуте будет сцена застолья в ресторане, и один из гостей поднимет тост и прочтет стихи. Этого гостя играю я. Если вопросов нет, собрание закрывается.

И чтоб вы думали - прочел. Есенина, конечно.

Все мы, все мы в этом мире тленны,
Тихо льется с кленов листьев медь...
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.
thinking
Жуткая история на кампусе: среди бела дня перед клубом на студентку неясных кровей напала с пистолетом "белая женщина в белой одежде" и потребовала денег.
http://chicagomaroon.com/2016/01/29/no-charges-for-misunderstanding-that-led-to-false-report-of-mugging/

Жертва грабежа немедленно вызвала университетскую полицию, и начались странности. Никто, кроме пострадавшей от налета, "белой женщины в белой одежде" не видел. На камерах ее тоже найти не удалось.

Дожили: расистские привидения уже днем прохода не дают...
thinking
...Какое-то время назад пришло в голову такое сравнение о роли личного контакта в изучении математики. Представим себе человека, скажем, 19-го века, попадающего в наш век, в магазин электробытовой техники, и купившего, скажем, стиральную машину. Он понятия не имеет, как такие штуки в принципе работают. К машине прилагается брошюра в 50 страниц с какими-то описаниями, но наш герой не особо понимает терминологию и, вообще, о чем идет речь. Другой вариант - когда кто-то ему показал: "вот это кнопки, три или четыре основных, ты их можешь так вот нажимать, и после это запускаются такие-то процессы". Объяснение заняло 3 минуты, из которых "стало все понятно". Более того, теперь он понимает, что написано в той брошюре, но она ему требуется только в очень редких и особых случаях. https://www.facebook.com/barbos.barbosovich/posts/10201159108816373

Золотые слова, и аналогия убедительная. Так и есть; верно не только про математиков. И статьи так пишут, и инструкции к стиральным машинам. Поэтому уповать остается только на знакомого ремонтера или личный контакт. В 19-м веке так не писали: самолетов и конференций не было, приходилось излагать осмысленно. Это умели делать. То ли научились от безнадежности сами, то ли их учили.

Нас тоже чему-то такому учили, но вяло и без особых надежд. Просветительский проект уже видимо буксовал на месте, оставшись без цели. Воспроизвести себя Касталия оказалась не в состоянии; планка стояла низко: выдать что-нибудь. И это оказалось проблематичным. Жена мудро говорит, что против гальтоновской регрессии к среднему не попрешь.

* * *

Леня П. на днях посоветовал посмотреть "2-я и единственная" - про вторую физматшколу сезона 1965-1972 годов. Фильм, в целом, похож на мемуары, выложенные здесь http://ilib.mccme.ru/2/

Признаться, безумно скучное, однообразное чтение; по стилю повествования напоминает инструкции к стиральной машине или середину самых толстых книжек про Гарри Поттера сотоварищи в Хогвартсе. Как-то ожидаешь большего от тех, кто любит вспомнить, как их, благословенных самим Дынкиным, всесторонне образовывали самые сливки хрущевской оттепели. С другой стороны, и высказываются там не Бейлинсон с Гинзбургом, а другого сорта люди. Воображению открывается гигантская воронка, всасывающая смышленых детишек московских интеллигентов, сложнейший агрегат из цистерн и трубочек - и одинокая капля первача на выходе. С другой стороны тянется трубопровод, опорожняющий в Лету косноязычные воспоминания отобранных детей о лучших днях в лучших школах.

Все же кое-что интересное я там нашел. Например, речь Гельфанда перед школьниками:

...математика это не спорт, кто быстрее и больше решит задач. Математик — тот, кто понимает. Надо не просто уметь решать трудные задачи, а понимать математику. Математика неотделима от других областей — физики, биологии, музыки, поэзии, философии и других классических дисциплин. Я хочу отметить четыре важнейшие черты, общие для математики, музыки и других наук и искусств: первое — красота, второе — простота, третье — точность и четвертое — безумные идеи. http://ilib.mccme.ru/2/16-gelfand.htm

Это, вероятно, то, чем предполагалoсь быть 2-ой школе: местом, где такое можно узнать в 13 лет. Но не пошел в коня корм, да и мог ли?

Власти желали одного, энтузиасты-просветители - другого, родители - третьего, дети - четвертого, а жизнь все расставила на свои места. Грустное зрелище, грустное чтение.
25th-Jan-2016 09:29 pm - Задачи со *. 2
thinking
Про задачи http://shkrobius.livejournal.com/568504.html

Дисклеймер: Сочинял задачи со * не за страх, а за совесть, выверяя каждую букву с высочайшими мировыми образцами. Дело для меня новое, но я ОЧЕНЬ старался. В комментариях мелькали правильные ответы. Плюньте в глаза тем, кто клевещет, что знания, обретенные в школьные годы, выветриваются с годами.

1. Плотность ядра кислорода - 2.38х10^17 кг/м^3. Будет ли оно плавать в воде? Почему будет? Почему не будет?

Во-первых, все постоянные надо обязательно давать с 2-3 знаками после запятой, безотносительно необходимости как этой точности, так и самой постоянной. Это должно сразу настроить ребенка на правильный лад ("тут у нас наука, а не тяпти-ляпти"). Что добавляет информация про плотность ядра кислорода? Ничего. На то, будет ли ядро "плавать" в воде, плотность ядра не влияет. Упор в формулировке делается на "плавать". С одной стороны, как ядро кислорода (из атомов которого состоит вода) может в ней не "плавать"? С другой стороны, плавание подразумевает плавучесть или активные действия; ядро на это не способно. В задаче спрашивается, будет ли частица проявлять свойство, которое относится исключительно к макроскопическим телам. Ответ невозможен, но раз спрашивают, значит либо плавает, либо тонет. Или не тонет? Может быть, прилипает к стенке? Или проваливается к центру Земли? Завершающий штрих мастера: "Почему будет? Почему не будет?" (Т.е. возможны два варианта ответа и надо еще ломать голову, каким м.б. второй). Вопрос не по физике, а на усвоение программы, поэтому

Правильный ответ: потонет, т.к. плотность ядра больше плотности воды.

2. Млекопитающие бывают двуногие и четвероногие. Почему мы не видим сегодня переходных трехногих форм?

Сначала надо огорошить ребенка сообщением в стиле "лошади кушают овес" так, как будто это величайшее откровение и ключ ко всей задаче. Цель - выработать здоровый эмоциональный настрой ("Задача д.б. очень простая, отчего же я не могу ничего понять? Наверно, я тупой") Далее следует вопрос непонятно о чем. Что тут спрашивается? О том, почему переходных форм сегодня нет? Подразумевается ли, что они были вчера? Или их и вчера не было? Тогда зачем про сегодня? О переходе куда и во что идет речь? Почему эти формы должны быть трехногими? Считаются ли ноги или руки тоже? Если на руках ходят, ноги это или руки? Куда считать хвосты? Тогда "переходные формы" есть и сегодня, но нам намекают, что сегодня их нет. Об отдельной тут особи вопрос или о среднем числе ног на рыло в популяции? Обо всем этом можно только гадать, но биологию в школе учат не для умствований, а как интегральную часть истинно научного и глубоко народного мировоззрения, в котором

Правильный ответ: сегодня трехногих переходных форм нет, потому что они вымерли в процессе естественного отбора.

3. Объединили 1 моль людей и 1 моль людоедов. Каков будет состав и выход продуктов?

В таком стиле составлено большинство школьных задач по химии. Классический прием заключается в том, чтобы "объединить" А и Б без всякого указания на условия и процедуру "объединения" и без заминки - в упор - спросить: что получится? Объединили уголь, воду, аммиак, серу, добавили гвоздь - и получили гомункулуса. Как объединили? зачем объединили? - считается излишней информацией, забивающей детишкам головы, хотя именно это составляет предмет химии. Одного этого, конечно, для повышенной сложности мало. Необходимо окончательно сбить с толка. Людоеды, понятное дело, едят людей, но едят ли они друг друга? Люди они или нет? Может ли человек съесть людоеда? И что они могут кушать кроме друг друга? О каком промежутке времени идет речь? И о моле чего? Когда подобный вопрос задают про людей и людоедов, над этим поневоле задумываются. Задай тот же вопрос про химические соединения, и первый ученик сразу даст

Правильный ответ: 1 моль людинистого людоеда.
This page was loaded Feb 11th 2016, 2:16 am GMT.