shkrobius (shkrobius) wrote,
shkrobius
shkrobius

Category:

Гуманитарное образование. 1

Доложу, что в 57-й школе, в отличие от счастливцев из 2-й, мы не разбирали Солженицина на уроках литературы, за что я школе глубоко благодарен, т.к. прошло лет двадцать, пока я смог набраться духа и перечитать разобранные на тех уроках произведения отечественной словесности без рвотного рефлекса.

Гуманитарнoe образование у нас было поставлено радикальным образом, не имеющим аналогов в мировой педагогической практике. Литературу в 10-м классе вел Тимофеич. Личность он был необычайная, замечательная, колоритная, и напоминал сразу нескольких героев из романов Федора Михайловича Достоевского, а именно гг. Смердякова, Фердыщенка и капитана Лебядкина. У Тимофеича был цыганистый вид, некогда черные кудри и смуглое лицо; южнорусская казацкая кровь текла в его жилах. Тимофеич был совместителем или, быть может, человеком Возрождения: он одновременно вел физкультуру в младших классах и литературу - в старших. Методы преподавания от рода занятий не зависели. На все уроки Тимофеич ходил в резиновых тапочках на босу ногу и со свистком на шнурке.

Я как прилежный ученик сидел на первой парте с Наташей Вакс - дочерью известного всей Москве проктолога, она же комсорг класса. Парта стояла впритык к столу Тимофеича. На столе лежали общие тетради с пожелтевшими листами и полинявшими красными сафьяновыми переплетами. На обложке тетрадей был вытеснен Иосиф Виссарионович Сталин. В этих тетрадях молодой Тимофеич в послевоенном пединституте красивым почерком записывал лекции чернильным карандашом. Урок литературы состоял в том, что Тимофеич монотонно зачитывал страницу за страницей из сафьяновой тетради. Текущих учебников он в принципе не признавал и просто игнорировал. Образ матери в романе "Мать" Горького состоял ровно из пяти пунктов, о которых нам вещал Тимофеич из общей тетради. Затем мы писали сочинение "Образ матери в романе "Мать" Горького". Сколько пунктов образа матери раскрывали сочинения, такую он и ставил оценку. У Тимофеича все было по справедливости. Аппеллировать в случае неупоминания пункта было бесполезно. Это было неспортивно. Время сочинения отсчитывалось с точностью до сотых по секундомеру; оповещение о таймауте производилось при помощи свистка.

Из вышеизложенного можно подумать, что Тимофеич был сухарь и педант. Так может думать только не знающий русской души. Тимофеич читал из тетради по долгу и необходимости так, как он их понимал - исключительно для нашего блага; он тяготился чтением еще более, чем мы. Ему хотелось в спортивный зал, размяться с мячом; Горький, Фадеев, Маяковский не пускали его на волюшку, к матам, козлам, канатам и трамплинам, и он платил им в ответ холодным презрением. Они заслуживали именно и только того, что он с ними делал; попытки оживления процесса были плевком лично в него, т.к. мертвечине полагалось принадлежать к мертвечине. Представить, что Тимофеич использовал бы "Мать" Горького, чтобы намеками и обиняками повествовать нам о вечном женственном, было невозможно. Это было бы предательством советской литературы, чей образ он нам раскрывал несколько часов в неделю. Более честного преподавания представить было невозможно.

Не следует заключать и того, что Тимофеич был совершенно равнодушен к слову. У него был любимый поэт - Сергей Есенин. Есенина он знал всего наизусть и мог шпарить страницами, читая очень художественно и с огромной экспрессией. На зоне он бы не пропал, и нам он намекал, что знаниe классика советской литературы может пригодиться нам в будущем. Чей бы образ мы не раскрывали, спрашивали нас на уроках исключительно стихи Есенина. Тут спуску не было: Тимофеич придирчиво слушал каждое слово. За малейшую заминку, за отсутствие правильной паузы, за неверную интонацию карал безжалостно. Есенин было святое. Он мог расплакаться от душевного чтения. C чувством прочитанное "В том краю, где желтая крапива..." перешибало три заваленных сочинения по раскрытию образа матери, но плохое чтение могло привести Тимофеича в буйство. Гнев его был страшен.

Как-то я заболел. Когда пришел, все говорили, что я только чудом остался цел и с глазами.

У нас учился один мальчик, Мордкович его звали. Невзирая на тяжелую наследственность, он активно занимался самбо. С виду Мордкович был шкаф. Душа у него была добрая, но в теле бродили гормоны; учился он худо. Мордкович прятался от взора Тимофеича на задней парте. Цветущий вид Мордковича физрука-литератора не радовал, а раздражал, как раздражает всякое нарушение гармонии мира. Есенина Мордкович в тот день не выучил и попался. Лучше б он честно признался, но Дима Гробовик, другой наш одноклассник и сосед Мордковича по задней парте, пообещал Мордковичу пальцами телеграфировать подсказку. Мордкович читал ее плохо, сбивался и все время глупо хохотал - все это под орлиным оком Тимофеича, лицо которого наливалось багрянцем. Наташа Вакс, чувствуя бурю, попросилась выйти - и вовремя, не подвело ее чутье. Чтение дошло до роковых строчек

Мне хотелось в мерцании пенистых струй
С алых губ твоих с болью сорвать поцелуй.


Экономный Гробовик изобразил последнее слово графически; несообразительный Мордкович понял подсказку слишком буквально. Тимофеич схватил с носу очки и со всего размаха брякнул ими об стол так, что осколки разлетелись во все стороны. Один из них ударил Тимофеича в лоб, потекла кровь. Этого он даже не заметил. Последовал такой поток проклятий и брани, что даже толстокожий Мордкович побелел как полотно. Тимофеич скакал в полукедах вокруг незадачливого детины, который был наголову его выше, размахивая кулаками; в горле у него клокотало, его душила ярость. Наташа тревожно наблюдала сцену через прозрачную дверь. Пропустив главное событие, она решила, что это самбист Мордкович дал Тимофеичу по физиономии, разбив ему очки. Она застыла от ужаса. Тут Тимофеич заметил Наташу в двери, втащил в класс. - Посмотри, что сделали со мной твои комсомольцы! - кричал он, - нет, ты полюбуйся! Глубокая царапина на парте с тех пор служила мне предупреждением: Есенина учить, образ матери раскрывать.

Тимофеич был еще и нашим классным руководителем. Как-то он неожиданно собрал родительское собрание. Зачем? - гадали мы. Тимофеич сказал, что нам тоже необходимо присутствовать. Что мы натворили? Такого никогда не бывало. Вечером идем с отцом на собрание. Сидим, слушаем. О чем собрание - никто не понимает. Час подходит к концу, вдруг Тимофеич говорит: сегодня в девять тридцать по второму каналу телевидения покажут художественный фильм. На 42-ой минуте будет сцена застолья в ресторане, и один из гостей поднимет тост и прочтет стихи. Этого гостя играю я. Если вопросов нет, собрание закрывается.

И чтоб вы думали - прочел. Есенина, конечно.

Все мы, все мы в этом мире тленны,
Тихо льется с кленов листьев медь...
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.
Tags: 57
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Канадские загадки

    Гостил у сына в Монреале и увидел в местной газете неизвестную мне загадку (они ее binaire называют). Пишут, она возникла в Японии, оттуда…

  • Индийский желтый

    Мне нечего стыдиться: мои Тернеры висят в Лондоне, Нью-Йорке, Париже, Берлине, Вене. Я прочел все, написанное о его живописи, - а это сотни полотен…

  • Штуковина

    Спасибо, что зашли в лавку. Я Шмидт, слышали про такого? Всю жизнь строгал да клеил, теперь, увы, глаза не те. В мастерской хозяйничает сын, а я…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 99 comments

Recent Posts from This Journal

  • Канадские загадки

    Гостил у сына в Монреале и увидел в местной газете неизвестную мне загадку (они ее binaire называют). Пишут, она возникла в Японии, оттуда…

  • Индийский желтый

    Мне нечего стыдиться: мои Тернеры висят в Лондоне, Нью-Йорке, Париже, Берлине, Вене. Я прочел все, написанное о его живописи, - а это сотни полотен…

  • Штуковина

    Спасибо, что зашли в лавку. Я Шмидт, слышали про такого? Всю жизнь строгал да клеил, теперь, увы, глаза не те. В мастерской хозяйничает сын, а я…