Category: лытдыбр

thinking

Фильмы и сериалы

Я был нездоров и просмотрел несколько русских телесериалов - Идиота, Братьев Карамазовых, по расказам Куприна, Мастер и Маргарита. Они мне очень понравились. Я рассудил, что раз такие замечательные сериалы в России делают, кино д. б. еще лучше. Решил посмотреть 10 "лучших" фильмов (нашел такие списки в Интернете). Комментаторы предложили еще по собственному выбору (менее коммерческие фильмы). Меня честно предупредили, что это тяжелое зрелище. Ну, я не кисейная барышня. Что там могло быть такого, что я не видел?

Дурак я, дурак... Поделом получил. Лучше б слушался умных людей.

Физически тяжело смотреть. Драму еще сквозь зубы и через не хочу, но на комедиях (которые те же драмы, но с жизнерадостным цинизмом) я сломался. Смотреть подряд невозможно. Каждый фильм об одном и том же, во всех разновидностях и оттенках: унижение людей.

Вероятно, кино должно отражать реальность, но неужели, это все, что может искусство - добавить полтора часа к дням, неделям и годам мучения? Иной из этого бы философию вывел, но я воздержусь. Я потрясен контрастом между русскими сериалами и фильмами. Актеры те же, режиссеры те же, почему так различаются результаты? Как будто тумблер в голове.

Единственное мое соображение, что альтернатива представляется настолько нереальной, что может помещаться только в далекое прошлое.

А с русским кином я завязал.
thinking

Интерлюдия. 6

Я был подросток хилый, скучный, влюбленный в Иру Воробей,
но огнь естественно-научный уже пылал в душе моей,
и множество кислотных дырок на школьной форме я прожег,
ходил поскольку не в задирах, а на химический кружок.
Подрос, в сентябрьской электричке пел Окуджаву, жизни рад,
умел разжечь с единой спички костер, печатал самиздат,
изрядно в химии кумекал, знал, как разводят спирт в воде,
и стал товарищем молекул, структурных формул и т. д.,
еще не зная, что бок о бок с лисою, колобок-студент,
живу… Ах, мир притертых пробок и змеевидных перфолент!

http://flibusta.site/b/489697/read

Все приходит к концу, завершилась и интерлюдия.

В прежде сплошной стене образовались щели. Почему-то это явление называлось "перестройкой". Ждать, пока разваливающуюся старую стену перестроят в новую, было безумием, и началось переселение народов. Сперва струйками, потом потоком.

Число друзей и знакомых в Москве стремительно уменьшалось. Тогда говорили, что отъезд - репетиция смерти: никто не знал, увидимся мы когда-нибудь или нет. Иногда я думал, что увидимся непременно; иногда, что нет - ведь лавочку могли прикрыть в любой момент. Занимало некоторое время устроить вызов, собрать документы, ликвидировать имущество, накупить барахла, чтоб продавать на толкучке в Италии. Там были четкие исторические периоды. Эра фотоаппаратов. Эпоха биноклей. Стратум льняных простыней. Я ходил в какие-то комиссионки, продавал одно, покупал другое для знакомых, полузнакомых и едва знакомых. Когда уезжали, телефон отключали не сразу, и можно было еще недели две-три звонить за кордон; мы ходили по опустевшим квартирам и звонили друзьям. Сколько я провел таких вечеров?

В какой-то момент я забросил "личную жизнь": только познакомишься с хорошей девушкой, а она уже делает тебе ручкой в Шереметьево. Мой план был прост: я хотел защититься прежде, чем все повалится в тартарары. Я не хотел начинать по новой неизвестно где, было жалко времени. Конечно, это было безрассудно. Я не оценил темпа распада, и едва успел (а нужно-то было всего 2-3 года). Я работал в опустевшей лаборатории, еще недавно кипевшей жизнью - один коллега эмигрировал, другой уехал работать в Японию, третий - в Нью Йорк. Наверно, тем бы дело и кончилось, но вмешалась фортуна.

Весной 1987-го года в Москву приехала с визитом Маргарет Тэтчер. Ни того ни с сего она попросилась в Институт кристаллографии АН СССР
https://sobesednik.ru/obshchestvo/20130417-vse-tainy-poslednego-vizita-margaret-tetcher-v-moskvu
чем вызвала там немалый переполох. В юности Тэтчер была кристаллографом у Маркуса Пауэлла в Оксфорде. Вероятно, ее взяло любопытство. Посмотрев институт, Тэтчер неожиданно заявила, что приглашает десять молодых химиков в Оксбридж на стипендию Британского Содружества.

Академия решила, что каждый институт выберет одного свежезащитившегося мнс. Предварительно нужно было заручиться, что тебя примут. Это оказалось относительно простым делом. В Химфизике комиссию возглавил Лев Блюменфельд. Доклад был пять минут ("что буду делать летом у дедушки"), вопросы полчаса (по-английски). Все вопросы задавал Блюм. Тимофеев-Ресовский про него говорил: "Блюм, конечно, самый умный на физфаке, а значит самый умный в МГУ. Следовательно, и в Москве. Следовательно, и во всем Советском Союзе. Следовательно, во всем мире... " Блюм был известен не только мировым умом. Во время войны он служил в разведке и без колебаний пользовался приобретенными навыками.

Когда в начале 60-х годах Блюменфельд с Калмансоном совершили свое знаменитое "открытие", что ДНК работает чисто как магнитофонная лента, отец (примерно в тогдашнем моем возрасте и в той же степени нахальства) имел неосторожность публично выразить сомнение, а память у Блюма была хорошая. В гневе он был страшен. Но я решил, что хуже не будет, и сын у нас за отца не отвечает. Если бы Блюм был помоложе и вел допрос по-русски, он бы меня, вероятно, расколол, но мне повезло. У меня были самые смутные идеи о том, что я буду делать в Англии.

Для всех то время закончилось по-разному. Невообразимая комбинация Маргарет Тэтчер и Льва Блюменфельда закончила его для меня, и я им за это благодарен. Не знаю, писала ли Тэтчер стихи, но Блюм писал (чудовищные). Вот одно из них:

Ведь человек и суетен, и грешен,
Не отличает в слепоте своей
Немногие существенные вещи
От многих несущественных вещей.
Чему Вы только нас не обучали!
Но если все до афоризма сжать,
То главное — и в счастье, и в печали
Существенное в жизни отличать.


Интерлюдия было дурное, нехорошее время, но оно обладало этой способностью - отделить немногие существенные вещи от многих несущественных вещей.
thinking

Интерлюдия. 2

В 1985-м году я учился на химфаке МГУ. Нам год читали курс химтехнологии (занудный, но, как оказалось впоследствии, чрезвычайно полезный); после курса была производственная практика. Всех москвичей из моей группы отделили в одну команду и послали стажерами на комбинат в Тольятти.

Гигантский комбинат существует и сегодня, хотя его с тех пор поделили на два
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D1%83%D0%B9%D0%B1%D1%8B%D1%88%D0%B5%D0%B2%D0%B0%D0%B7%D0%BE%D1%82
http://www.toaz.ru/
Мне кажется, я узнал несколько цехов по фотографиям. В городе было три таких химкомбината.

***

Если от меня ждут описания ужасов советского производства, то мое впечатление было точно обратное.

Я был потрясен уровнем организации, эффективностью и продуманностью того, что увидел на заводе. Тольятти был городом автостроителей, но это фигура речи, производственные циклы тесно связаны. Для автозавода нужeн был кислород для конверторов. Где извлекают кислород, там получают и азот, а где азот, там и производство аммиака, а для этого нужен водород, а раз есть водород, нужно что-то гидрогенизировать для окупаемости - и так вырастает колоссальное предприятие с почти клеточным метаболизмом, где отход одного производства становится сырьем другого, а потоки пара и тепла замкнуты на себя. Все это работало как часы (иначе вообще не работает). Комбинат производил ощущение разлитого повсюду чистого разума. Там не было лишнего, а усилия были нацелены на достижение совершенства.

Завод выпускал множество продукции, включая аммонал (некоторые цеха были спланированы на возможный взрыв - такие цеха всегда легко узнать) и аммиак. Аммиак гнали в Одессу, где продавали итальянцам; это был доходный продукт. Итальянцы были готовы купить другие химикаты за валюту, и производство расширялось.

В первый день нас на пять минут встретил главный инженер завода - большой человек на комбинате; я не ожидал подобной встречи. Он сразу сообщил, что просил у факультета прислать ему студентов-москвичей. - Я понимаю, что вы все хотите остаться и работать в Москве, но у нас в стране может быть всякое, - сказал он, - и кто его знает... Если припрет, - говорит, - не паникуйте, а приезжайте к нам. Сколько из вас евреев? - поинтересовался он. - Возьмем, и евреечек вам найдем. Главное, - говорит, - чтобы у нас вам понравилось, а об остальном не беспокойтесь. Гуляйте, изучайте, развлекайтесь, питайтесь фруктами, но запомните, что я вам сказал. А чтоб вы не скучали, мы организуем мероприятия.

Инженер не бросал слова на ветер. Я не помню всего, что нам устраивали, больше всего запал в душу трехдневный заплыв на парусниках по Жигулям с заводским яхтклубом. Там было красиво и романтично; на вершине утеса, куда мы приплыли, стояли заранее приготовленные стожки сена. От свежего воздуха, Волги и водки у меня закружилась голова; я лежал на сене и смотрел на звезды; стог находился ровно между Денебом, Вегой и Альтаиром. В полудреме мечтал я о еврейке, которую мне найдет КАТЗ. - Кобылице в колеснице фараоновой уподоблю я ее, - ворковал главный инженер. - Прекрасны ланиты ее под подвесками, шея ее в ожерельях; золотые подвески мы сделаем ей с серебряными блестками, - добавлял завлаб. - Заклинаю вас, дщери Иерусалимские, сернами или полевыми ланями: не будите и не тревожьте его, - горячился начальник яхтклуба, прикрывая меня одеялом.

Был там и сад, где росли фрукты в виде недозрелых слив и яблок. Я их не вкусил. Поселили нас в заводское общежитие ближе к аппаратчицам, а завлаб заливался соловьем о нежности и домовитости заводских девчат, которые были на любой вкус из всех уголков страны. Нам показывали детсады, строящиеся панельные дома на окраинах; я помню, нас - здоровых парней - отправили в принадлежащий заводу профилакторий в живописном месте. Нам устроили экскурсию по соседним волжским городам, нас водили на автозавод, где обещали, что химкомбинат поможет с машиной и запчастями. Намек был прозрачным.

Я решил, что если судьба припрет, а такое не исключалось - главный инженер был абсолютно прав - я не буду терять времени, а сразу поеду в Тольятти. В конце практики я сообщил об этом завлабу, и тот просиял. Это все, что мы хотели, - радостно сказал мне он, - как хорошо, что ты сразу понял. Как начнется, говорит, приезжай.

Исполненный исторического оптимизма вернулся я в столицу.

***

Это единственный раз в жизни, когда мне предлагали рай на земле, с Евою впридачу.
thinking

Магнетический сеанс

Моя милая, дорогая, нежно любимая Фанни,

Утром я перечитала твое сердитое письмо - ах, какая ты иногда бываешь бука - и винюсь, что от меня долго не было вестей. Твоими молитвами маленький Джонни и я совершенно здоровы и находимся в самом счастливом, самом прекрасном и спокойном расположении духа. Не удивляйся, мой ангел, что письмо пришло к тебе из Nordschwarzwald'a, который мне напоминает Канаду, но все по порядку.

Три недели назад я получила странное послание от незнакомого шотландца из Парижа, приглашающего меня на международный химический конгресс в Баден. Признаться, я удивилась: что делать медиуму на ученых заседаниях? - но письмо было наполнено такой мольбы, такой покорной просьбы, так было пересыпано любезностями и умной лестью, что я согласилась, хотя, как ты прекрасно знаешь, я терпеть не могу путешествовать по Континенту летом, когда там стоит невыносимая духота и пылища. Как разит чесноком и луком от этих французов и итальянцев... Как докучливы их нищие, несносны базарные бабы, убоги рахитические дети... Нет, я решительно предпочитаю Кавендиш Сквер и прогулки с сэром Чарльзом в тенистом парке.

На путешествие нам было отпущено две недели, но из-за обычных проволочек и волокиты, мы добрались до пансиона фрау NNN только за день до конгресса. Об ученом собрании говорил весь город: должны были приехать знаменитости со всего света, всего наверно более ста человек. Стол и подсвешник я предусмотрительно привезла c собой, но пришлось здорово побегать, чтобы достать остальное. Особенно трудно было найти зеркало и укрепить его на потолке. В этой немецкой дыре подходящее зеркало было всего лишь в одном доме, и прижимистый хозяин заломил неслыханную цену за вечер; мне пришлось заложить сережки. Наконец, все приготовления были закончены, наступил вечер. Чтобы скоротать время и успокоить нервы, я приняла лауданум и стала заучивать из книжки Дэвиса о гармонической философии, из которой собиралась декламировать. Когда послышался стук в двери, Джонни проворно забрался под стол.

В залу вошли шесть господ, двое из которых поцеловали мне руки и представились герром Кекуле фон Страдоницем и месье Адольфом Вюрцем, организаторами конгресса. Ранее я себе представляла химиков как безумных стариков с ретортами, извлекающих золото из ртути или что-то такое, но они оказались приветливыми людьми с учтивыми манерами. С ними вместе был мистер Купер (тот шотландец, что меня пригласил), герры Эрленмейер и Лошмидт, и - представь себе - молодой русский господин с чудесными, умными глазами на широком лице, обросшем курчавою бородою (ах, Фанни, как закружилась моя голова и как забилось сердце) - представившийся как месье Менделеефф. Горничная взяла у них шляпы, и я жестом пригласила их садиться, притушив все свечи, кроме одной, оставшейся на столе. Слово взял герр Эрленмейер.

- Фрау Мария, - промолвил он, прокашлявшись,- слава о Вашем таланте, Вашей способности, дошла до нас, и мы нуждаемся... - будем называть вещи своими именами! - мы нуждаемся в помощи высших сил. Мы устали от споров, ссор и взаимных обвинений, нам нужна правда и только правда: та истина, которая горит в сердце каждого ученого и оживляет его душу, расталкивая темноту невежества, окружающую нас. (Все согласно закивали бородами.)

- Но чем я могу помочь? - спросила я.

- Цель нашего конгресса, - ответил герр Эрленмейер, - собрать за этим столом нас шестерых, и выяснить, кто прав: какова структура бензола? Мы просим Вас, фрау Маpия, вызвать тень нашего недавно усопшего коллеги, Амедео Авогадро. Перед смертью я убедил Амедео вернуться сюда к нам в царствие живых и сказать нам правду, которую он разузнает на небесах. Мы просим Вас вызвать Амедео Авогадро.

***

Я начала магнетический сеанс. Господа сняли перчатки и положили белые ладони на стол, а я стала монотонно читать из Гармонической Философии, покачивая ожерелье в вытянутой руке. Через полчаса гости начали впадать в оцепенение, предвещавшее транс, а еще через пятнадцать минут они были готовы. Последним сопротивлялся моей воле был русский; наверно в его роду водился бравый kossak; наконец, он тоже покорился. Все было готово, и я дернула ногой за веревочку, чтобы Джонни выдохнул воздух в трубку, колышущую пламя свечи. Когда стал медленно поворачиваться стол, я вскрикнула:

- Синьор Авогадро, явитесь к нам! Здесь ли Вы, синьоре?

И мое чрево глухо ответило: - Здесь! Я здесь, Эмиль.

Все вздрогнули.

- Что Вы хотите спросить синьора Авогадро?

Химики по очереди принялись излагать свои теории; последним был месье Менделеефф, который предупредил, что теория принадлежит его соотечественнику, чье имя я забыла; тот второго дня слег с горячкой. Наконец, они закончили, и я объявила, что нам снова нужно впасть в транс. На этот раз, я уложилась быстрее. Я вызвала дух, и уже вещала свою коронную фразу - The truth is out there! - указывая широким жестом на зеркало в потолке, когда случилось непонятное и неожиданное. Дорогая Фанни, надеюсь, ты не будешь смеяться, но...

Я просто расскажу тебе, что произошло.

Как водится, господа запрокинули головы и оцепенелым взглядом рассматривали отражения в зеркале, когда нерешительно и, вместе с тем, уверенно мистер Скотт положил левую руку на плечо соседа. Затем он положил правую руку. То один из них, то другой вторили ему, и так они образовали шестиугольник с кольцом стола посередине, попеременно перекладывая руки. Когда они вернулись в рассудок... Что тут началось, Фанни: они вели себя как сумасшедшие, как лунатики из Бедлама! Одни хохотали, другие плакали от счастья, мистер Скотт упал на колени и горячо молился, а русский господин присел на корточки и стал подпрыгивать, по очереди выпрямляя ноги и хлопая руками по коленкам. Они обнимались, кричали "ура!", и снова обнимались.

Угомонившись, они заказали шампанского и выпили две или три бутылки, перестав меня замечать. Затем они вновь сели вкруг стола. На этот раз слово взял герр Кекуле.

- Мы все были свидетелями величайшего открытия, и оно должно быть немедленно доложено конгрессу. Однако, господа, мы не можем раскрыть тайну того, как нам открылась истина. (Все согласно закивали бородами). Как мы уговорились, мы бросим жребий, и пусть случай решит, кому из нас будет суждено "во сне" увидеть ответ. И если кто-нибудь из нас проговорится, то остальные пять вызовут его на дуэль. Итак, пусть все решает случай!

Герр Кекуле вынул из кармана за рукоятку пистолет и положил его на перевернутое блюдо в центре стола. Затем он резко раскрутил пистолет. Все глаза были прикованы к вращающемуся пистолету, когда я дернула веревку, на случай если Джонни заснул. Пистолет начал замедляться, и его длинный ствол застыл точно напротив герра Кекуле.

Гости стали расходиться, потрясенные увиденным. Последним уходил Кекуле, щедро заплатив за сеанс. Вылезший из-под стола Джонни отдал герру магнит, и тот ласково погладил его по голове.

Я вернула листок с инструкциями, которые Кекуле тут же сжег на блюде.

***

Когда я добралась до постели, дитя уже спало. Мерное и теплое дыхание Джонни убаюкало меня, и мне приснился удивительный сон.

...Прошло несколько лет, и молодой русский химик вызвал меня на сеанс в Московию, и вот мы катаемся с ним, накрытые медвежьей полостью, по февральским заледенелым улицам в невообразимом экипаже с полозьями вместо колес, запряженном тройкой пони. Русский бесстыдно целует меня в губы; я отвечаю ему тем же, и так мы едем, и я вижу ледяные брызги из-под полозьев и слышу запах мороза и снега. И вот мы в жарко натопленной комнате, и я закрываю ладонями его веки и погружаю в транс. Как бы я хотела, чтобы он снова, радостный и ликующий, сплясал передо мной свой странный танец...

Что видит он в своей грезе? Суждено ли ему будет вновь увидеть истину?

Я не знаю, милая, дорогая, нежно любимая моя Фанни,

Твоя Мэри
thinking

Развесистая клюква

Так называли писания тупоголовых иностранцев о том, что нельзя измерить общим аршином, и во что можно только верить. Им было нашей клюквы не понять.

В обратную сторону понимание тоже барахлило. В английском языке нет различия между клюквой и калиной, которая в обиходе называется "развесистой клюквой".

...Из-за сходства красных съедобных ягод, которые внешне напоминают ягоды клюквы (лат. Oxycóccus) и имеют схожий вкус, калина обыкновенная (лат. Vibúrnum ópulus) по-английски называется «развесистая клюква» (англ. highbush cranberry), «клюквенный куст» (англ. cranberry bush) и «клюквенное дерево» (англ. cranberry tree). Набоков в своём комментарии к «Онегину» указывал на неоднозначность восприятия английского названия: «Калина, „whitten tree“, — одно из множества названий Viburnum opulus, Linn. Уильям Тёрнер в своём „Травнике“ (W. Turner, „Herball“, 1562) окрестил её „ople tre“, от фр. „opier“, теперь („viorne“) „obier“ или «aubier». Не чосеровское ли это „whipultre“? Её также называют „cranberry tree“, клюквенное дерево (глупое и сбивающее с толку название, ибо ничего общего с клюквой калина не имеет); садовникам она известна как „snowball tree“ или „guelder-rose“.

***

В детстве я страдал диатезом, все время мучался от зуда, чесался и стеснялся жуткого вида лишаев по всему телу. Единственным домашним средством, которое мне помогало, были перетертые ягоды клюквы, которые намазывали на эти лишаи. Большую часть года мама покупала клюкву на рынке, жалуясь на дороговизну, но осенью клюкву можно было собирать самим, и мы ехали на электрическом поезде в дальнее Подмосковье, под Тверь, где начинались клюквенные болота. Ранним сентябрем - после душного лета, но до осенних дождей, - эти торфяные болота становились сухими и безопасными, и можно было ходить по ним в резиновых сапогах. На мшистых кочках росла клюква, а во мху прятались подберезовики с длинными ножками как у рюмок; собирали только шляпки. Ягод и грибов было видимо-невидимо. Клюкву морозили на зиму, а из того, что не влезалo в морозилку, варили варенье с пенками. Я мазал клюквою конечности, чтоб те чесанием не докучали моему блаженству, и уплетал жареные подберезовики с картошкой - и эти пенки. С тех пор сентябрь мой любимый месяц.

***

Моя школа находилась на Арбате недалеко от американского посольства; гуляя до метро, мы проходили мимо. Вдоль были выставлены стенды с фотографиями из американской жизни. Большинство из них я забыл, но запомнились две выставки. Первая случилась, когда выбрали Рейгана в президенты: вывесили кадры из фильмов, где он снимался. В России такое было невозможно, но до глубины души потрясла меня выставка, посвященная выращиванию клюквы в Америке. Выставка была приурочена ко Дню Благодарения, когда едят индейку с клюквенным соусом.

Оказывается, американцы обходились без ползающих по болотам подмосковных бабок. Клюкву растили в разделенных насыпями мелких прудиках, которые летом стояли сухие. Осенью, когда ягоды краснели, туда запускали воду. Комбайн ловко теребил кусты, и оторванные ягоды всплывали к поверхности. Тогда ждали ветра, который сгонял ягоды к берегу. Здоровенные румяные детины с граблями сбивали ягоды в плоты, окруженные буйками, и плоты перемещали к заборной трубе, которая жадно всасывала ягоды на переработку. Тут это показывают в натуре
https://www.youtube.com/watch?v=XZPXQ7nw_9Y

Я был потрясен простотой метода, и ходил от стенда к стенду, разглядывая процесс. Подошел топтун-дружинник и стал спрашивать, зачем я тут ошиваюсь; пришлось уходить. Картина сбора клюквы в Висконсине не оставляла меня. Я не мог понять, почему в Америке собирают клюкву настолько иначе, чем в России. Простое и элегантное решение существовало; это не были межпланетные ракеты и большие интегральные схемы, это было просто как дважды два. Любой колхоз с речкой-переплюевкой мог выращивать море разливанное этой клюквы; даже пресловутые неблагоприятные погодные условия тому не помешали бы: не было года, чтоб не родилась клюква. Продать ее тоже было делом элементарным: об исключительной полезности русской клюквы писали все газеты и журналы, о ней вещал телик в программе "Здоровье", которую смотрела бабушка. Клюква была панацеей от всех недугов, а четкое понимание того, что она не растет на кустах, было сакральным знанием, отличающим наших от инородцев.

А тут... какие-то бестолковые мужики из Висконсина... Как такое было возможным? В Висконсине клюквы было завались, хотя американцы ее не понимали. У нас было глубокое понимание клюквы, но не было клюквы. Большую часть года в нее приходилось только верить. Мир был далек от совершенства.

***

С тех пор при словах "развесистая клюква" я вижу эти стенды, развешенные перед американским посольством. Наверно, каждой стране полагается такая клюква, какую заслужили.

thinking

Многостаночницы. 2

В девятом классе наш учитель физики Юпитер решил, чтоб мы, его питомцы, участвовали в "физбое": состязании для матшкольников. Нам дали трудные задачи (они были одинаковы для всех школ); трудность же состояла в том, что их надо было решать и экспериментально и теоретически - пресловутым научным методом. Юпитер отобрал команду ударников, поделил нас на пары - по задаче на пару, дал ключ от подсобки в подвале, где складывали ненужные приборы из лабораторных комнат, освободил от занятий на две недели - и мы стали решать там трудные задачи.

Из них я помню две: про мячик и нитку; другие мы, кажется, не решили.

***

Про мячик надо было определить, как размер диаметра соударения зависит от скорости. Это несложная задача, если решать ее из размерных соображений, см.
http://www.tcm.phy.cam.ac.uk/~dek12/tales/Tale-00.pdf
Время соударения зависит, как v^-1/5 - на удивление медленно, а размер пятна, соответственно, меняется как v^2/5. Вся трудность задачи заключалась в степенях. Ребята замучились проверять соотношение: из подручных средств не получалось изготовить пушку, чтоб намазанный чернилом мячик вылетал из нее прямо и с фиксированной скоростью. След получался смазанный, скорость было трудно менять в широких пределах; из эксперимента ничего и не вышло. На график было больно смотреть: теоретическая кривая плутала через облако точек.

***

Мне досталась нитка: как (статическая) нагрузка разрыва нитки зависит от ее длины?

Я извел несколько катушек ниток, но данные были разбросаны; они не укладывались ни в какую систему. Мы понимали, что ответом будут распределения, но наши гистограммы были слишком низкого качества, чтобы из них можно было что-то путное извлечь. Я и - обычно неумолкающий - Шура, мой товарищ по несчастью, впали в тоску: у нас ничего не выходило. Когда казалось, что все потеряно, Шура предложил попробовать шерстяную нитку. С ней у нас тоже ничего не вышло, но, рассматривая обрывы пряжи в лупу, быстрый разумом Шура предложил, что нитка рвется по заранее существующему дефекту, и из этого его умозаключения мы развили целую теорию.

Как я потом узнал, наша доморощенная теория была уже придумана неким Ф. Пирсом в 1926-м году
http://www.tandfonline.com/doi/abs/10.1080/19447027.1926.10599953?journalCode=jtit20
после продолжительного изучения разрывов основы на манчестерских прядильных фабриках, где тамошние Дуси Виноградовы связывали эти обрывы своими нежными пальчиками. Пирс годами собирал статистику, пока его не осенило.

...Peirce inferred that the strength of a test specimen is that of its weakest element of length, and the tensile strength decreases with the length of specimen in a way which is definitely calculated from the distribution of strength of a short specimen. He concluded successfully that the decrease in mean strength and in irregularity is directly proportional to the irregularity of the short specimens and to a factor, depending only on the multiple by which the length is increased and very simply calculated therefrom. Let p(x;L)dx be the probability that the strength of a specimen of length L should lie between x and (x+dx). The function p(x; L) gives the distributions of breaking loads. We now wish to find the distribution of breaking loads for specimens of length nL, that is, the probability, p(x; nL)* dx, that the strength of a specimen of length nL lies between x and (x + dx). The condition for this to occur is that the weakest of the n portions of length L of which the complete specimen of length nL is made up should have a strength lying between x and (x + dx). In other words, any one of the n portions must have a strength greater than x. But the probability that any one of n lengths L has a strength between x and (x + dx) is np(x;L)dx. The probability that the strength of a length L shall be greater than x is 1-P(x) (where P(X) is CDF), so p(x;nL)=n p(x;L) [1-P(x)]^(n-1).
https://smartech.gatech.edu/bitstream/handle/1853/16881/sakai_toshihiko_197012_ms_262834.pdf

Мы получили ту же формулу Пирса, и попробовали применить ее, но наши данные были слишком разбросаны, чтобы из эвристического распределения для короткой нитки экстраполировать такое распределение для длинной и сравнить. Тогда, недолго думая, мы постулировали нормальное распределение, подставили его в формулу и получили удивительный ответ: средняя нагрузка М убывала так, что 1-M(nL)/М(L) было пропорционально 1-n^(-1/5). По тому же закону изменялись дисперсии.

В ответе опять была степень 1/5 - точно, как в задаче про мячик! Что за чертовщина...

***

Из-за того, что критическая нагрузка так медленно убывала с длиной, у нас не получалось накопить статистику, чтобы заметить зависимость. Нужно было начинать с коротких ниточек (порядка сантиметра, более короткую нитку трудно было зажать) и закончить несколькими метрами, накапливая статистику обрывов на разных длинах. Возможно, в английском городе невест это можно было сделать за несколько месяцев ударного труда, но в подвале ср. школы No 57 г. Москвы сделать это было решительно невозможно. Наша теория предсказывала, что никакой эксперимент, который мы реально могли бы сделать, не мог установить ее справедливость. Научное исследование мячиков и ниток уперлось в одну и ту же проблему. Бой был проигран, не начавшись.

Мы честно описали наше фиаско в тетрадке и сдали ее Юпитеру. Изучив этот труд, Юпитер с огорчением заключил, что на физбой мы не поедем: он не хочет, чтобы мы позорились перед людьми. И хотя я был огорчен его приговором, печаль моя не шла в сравнение с радостью от прикосновение к Истине, которую мы с Шурой переоткрыли одною силою разума.

***

Все ткацкое искусство построено на том, что зависимость разрыва нитки от ее длины такая медленная. Благодаря этому факту любая ловкая баба может соткать полотно себе на юбку, из чего видно, что мы вправду живем в лучшем из всех возможных миров.
thinking

Гражданин Бубенцов

эй гражданин бубенцов
я тута проснулся на нарах почистил зубов
слабай-ка ты братец песню чтоб без понтов
а лучше песни не надо давай валить от ментов

ты гражданин хороший знай что вчеру капут
сегодня ж распишемся на заборе а то форшманут
все в балабасе в натуре не толкай порожняк
будет все пучком и полный ништяк

мене бубенцов бери и идем на утюг
мои руки с утра трясутся я за тобою друг
пойду я клянуся мамой не путать рамсы
на бубенцов окурок ты бубенцов не ссы

слышь бубенцов мой хохот это я просто так
все мои козыри биты дело мое табак
если услышишь как за тобою иду один
знай я не в законе я апельсин

дай мне бубенцов провалиться под нары пусть
меня не найдут ни ксива от кума ни грусть
я спляшу гопака на параше в моей голове
будет просторно как в вошебойке братве

эй гражданин бубенцов хорош
лабай теперь песню лабай же едрена вошь
мне на волю надо гражданин тормозной
в утреннем шмоне-гаме я побегу за тобой

thinking

Мороженое, перчатки и звук

Как известно, О-Джея Симпсона освободили не только из-за тесной перчатки, но еще и из-за недорастаявшего мороженого
http://www.sfgate.com/news/article/O-J-Trial-Focuses-on-Melting-Ice-Cream-Defense-3044847.php

ACS сегодня д.б. провести телесеминар про химию мороженого, на который я подписался (предыдущий - про химию шоколада -
https://www.acs.org/content/acs/en/acs-webinars/culinary-chemistry/chocolate-chemistry/video.html.html
был очень интересным и познавательным; весьма рекомендую, но нужно членство). Сначала семинар задержали на полчаса, а потом отменили и перенесли на конец месяца. Говорят, необъяснимая потеря аудиосигнала. Восстановить за полчаса не смогли.

Перед семинаром я успел загрузить презентацию
https://dl.dropboxusercontent.com/u/43807687/chemistry/2016-06-09-ice-cream-chemistry.pdf
Там разбирают, возможно ли мороженому таять более 2х часов, упомянув памятный судебный казус. Слайды выложили незадолго до начала семинара.

Сохранение формы мороженого зависит от стабилизации льдинок и пузырьков воздуха глобулами жира; это, в свою очередь, зависит от их коалесценции, а та зависит от размера и степени кристаллизации жира внутри глобул. Без эмульсификаторов на поверхности, большинство глобул имеют размер порядка 1 микрона и плохо образуют трехмерные структуры, когда в ниx частично кристаллизуются жиры (что неизбежно при охлаждении). Оказывается, есть эмпирически найденная композиция эмульсификаторов, (4:1) моно+диглицериды + полисобат 80, при которых средний размер глобул увеличивается до 20-30 микрон. Такие глобулы могут колесцировать даже при замораживании, и тогда возникает трехмерная структура, поддерживающая кристаллики льда и пузыри воздуха. Такое мороженое может таять два часа, и все равно держать форму. Таяние льдинок и коллапс стуктуры несколько разделены во времени. Их общее заключение, что описанное во время процесса в принципе возможно, но нужен эксперимент с тем самым мороженым (оно, увы, осталось там - в Лос Анжелосе 1995-го года).

Все это нам собирались рассказать, и тут они напрочь потеряли звук. Тогда я понял, что и слайды могут неожиданно поменяться за три недели, и решил их выложить. Да, милостивые государи: правду не заглушишь, не убьешь.

Теперь им нужно семинар по химии перчаток провести...

ПС: Там вся серия совершенно замечательная
https://www.acs.org/content/acs/en/acs-webinars/culinary-chemistry.html
Что мне нравится более всего, лекторы хорошо объясняют, что точно известно, что только предполагается, а что вовсе не известно. Про химию мороженого, например, по их словам, точно известно довольно мало.
thinking

Белая ворона

Это случилось три месяца назад в сентябре.

Она сидела на ветке, повернув белый как снег клюв в мою сторону: издали были видны красные бусинки глаз. Птица взмахнула крыльями, пытаясь взлететь, и я без промедления дернул за крючок, предчувствуя удачу. Когда дым развеялся, тушка лежала под деревом. Тело было теплым и слегка пружинящим на ощупь. Мои зубы впились в череп. Крик радости сошел с моих уст. Флорентийские вороны горазды каркать, но их конституция слаба; в этом они не отличаются от местных женщин - мастериц на жеманные разговоры, но нерадивых и неплодовитых.

Я принялся ощипывать перья, не теряя драгоценные секунды. Мне не хочется хвастаться, но нет в Италии никого, кто умел бы лучше выбрать ворону, чем я. Алессандро, который (как и я) когда-то служил подмастерьем у Амати, рассказывал мне, как он выбирает ели в Фиемской долине. Его гений - угадать в еще живых деревьях будущий совершенный инструмент. Когда он находит долгожданное дерево, Алессандро обнимает его как старик отец блудного сына; слезы текут из его голубых глаз, и так стоят они вместе, слившись, долгие минуты. Алессандо всем телом слушает, как поет ель, раскачиваясь на ветру, и мечтает о скрипке, в которой эта песня превратится в музыку. Он вынимает бурав, сверлит ствол, и придирчиво разглядывает кольца, подобно жениху, рассматривающему приданое невесты. Так возвращается Алессандро на свидание к своим любимцам в рощу каждую зиму, и гадает по звездам, выбирая лучший день, чтобы их рубить. Охочие до диких выдумок кремонцы верили, что Алессандро продал душу дьяволу, открывшего ему, где покоятся остатки ковчега, из которых-де тот мастерит свои скрипки. И меня подозревали в сношениях с нечистой силой: шептали, что это моими перьями Алессандо подписал договор с магистром Сатаною.

Я упомянул нелепые слухи Алессандро. Неожиданно, он ответил: Я и сам так иногда думаю, Бартоломео. Не лежит ли в основе всего прекрасного злодейство? Я создаю скрипку из загубленной по моей прихоти ели, и не создал ли Господь ворон, дабы те летали по белому свету и набирались умa-разума, принося Ему сведения о жизни нашей в высокий чертог, а не становились твоею добычею? Дерево может жить сотни лет, и утверждают, что вороны живут не менее, становясь мудрее настолько же, насколько ели становятся толще. Но сколько проживут наши с тобою изделия? И сколько - та музыка, которую на них сыграют придворные музыканты? Не берем ли мы почти вечное и не превращаем ли его в бабочку-однодневку? - Не берем ли живое и превращаем его в мертвое? Разве не работа это дьявола? Мы изымаем из мира стройность дерев и мудрость птиц, и добавляем в него колебание воздуха.

Я не нашелся, что ему возразить.

Свою первую ворону я убил в 12 лет. Я был тогда мальчишкой: мне повезло - или то была Фортуна? Я даже не надкусил ей голову, чтобы попробовать мозг, а ведь только так можно распознать настоящее перо, ибо его крепость отражает умудренность. Амати не верил своим глазам: я - подмастерье из безвестной семьи - смог на первой же охоте подстрелить лучшую за долгие годы птицу! Слух о моих перьях прошел по всей Италии и дошел до тишайшего нашего Государя. Так я стал мастером над всеми его инструментами. Их много; каждый надо тщательно проверить.

В детстве Государь музицировал перед его светлейшей бабушкой, когда в середине партиты сломалось перо, вызвав крайнюю досаду обоих Величеств; с тех пор Государь требует отборных перьев...

Прийдя домой, я сразу принялся за очинку, вставляя плектры в узкие щели лангетт. Сначала я выравниваю край, чтобы проверить защип. Только убедившись, что плектр дает сильный, резкий звук, я закаляю его над пламенем спиртовки и начинаю подрезку. Да, мои перья не только дают сочнейший, чистейший звук, коим восторгались Гендель и Скарлатти, но и обладают долговечностью необычайною, и некоторые держатся не менее, чем два-три года.

Все же страх никогда не оставляет меня вполне: я не могу не думать, что случится, если во время игры перо сломается. Государь - тонкий ценитель музыки и покровитель всех изящных искусств; он настоящий стоик и философ - возможно, даже слишком увлекающийся платонизмом и юными кастрато, - но и этот светоч бывает вспыльчив, что не редкость среди первейших монархов Европы. Моего предшественника-испанца задушили струнами на гаротте, сперва заставив беднягу проглотить все перья с негодного клавесина... Моя жизнь всегда подвешена - но не волоске, а на пере птицы и причудах страдающего французскою болезнью герцога. Не раз умные люди предлагали мне оставить столь зыбкий пост и найти себе менее опасное занятие, но Государь хорошо платит, а моя жена не хочет слушать о другом городе, кроме Флоренции.

Прошли недели, но белая ворона не шла из головы. Не вестница ли она судьбы? - думал я. Не знак ли она неба, милосердно предостерегающего меня от жестокой расправы? Во сне я видел комок перьев, в которые превратил птицу мой меткий выстрел, и смертная тоска наполняла мою грудь, не умея найти выход. Я искал спасения в тавернах и дешевых борделях, но хмель проходил, золотые монеты исчезали в складках платьев, и горечь, смятение и боль возвращались. Я написал об этом Алессандро, и получил ответное послание. Бартоломео, эта тоска знакома всем нам, и кто не чувствовал ее, тот не жил. Только с нею в груди, смог я сделать свою первую стоящую скрипку, и ты, мой друг, обязан этой белой вороне более, чем самой жизнью, ибо это твоя собственная бессмертная душа прилетела к тебе из эмпирей, и это ее мудрости ты испил, надкусывая голову добыче.

Дочитав письмо, я затушил свечу. Слова Алессандро успокоили меня. Была глубокая ночь; я лежал на кровати; рядом посапывала жена. Неожиданно я вновь увидел белую ворону, уже в последний раз - она сжалась в маленький комок, насаженный на длинную палку.

Вот уже два месяца, как я мастерю новый инструмент, для которого не потребны птичьи перья. Я еще не придумал как его назвать. У него странный звук: не пронзительный, как у клавесина, и не дребезжащий как у клавикордов, а глухой, но и звонкий, и то сильный, то слабый. Я показал механизм Государю, который обожает механические диковинки; тот заинтересовался.

В моей мастерской пахнет клеем и кипарисовыми стружками. По утрам я работаю, а когда устаю, подхожу к окну и разглядываю ворон.
thinking

Гамбургский счет

сокращенный вариант на память

V. Говоря про гамбургский счет, стоит обсудить цели и критерии оценки. Оценивать результат без этого не получится.

Про фильм можно не говорить. Mое мнение о нем, после нескольких просмотров и обсуждений с создателями менялось не в лучшую сторону. А вот про книгу о Второй школе можно было бы поговорить. Мне интересно, что Вы надеялись в ней увидеть, но не нашли.

S. Я разделю комментарий на две части.

(1) Первая - про воспоминания. Воспоминания написаны ужасно (лучше фильма, но это не сложно). Они не воссоздают атмосферу школы; написаны для самих себя. Очень приземлены. Написано скучно, неярко, сумбурно, бесцельно. В контрасте со славословиями качеству "гуманитарного образования" выглядит скверно. Видно, что написано технарями, которые глухи к слову; образование, о котором идет речь, плохо проглядывает. Рассказы похожи друг на друга, личность рассказчиков не проявляется. Это тоже контрастирует с повествованием, как эту личность лелеяли и воспитывали. Поневоле начинаешь думать: столько сил на вас потратили, столько неприятностей это стоило, и это - результат? Это - лучшее? Мне было бы неприятно, если бы в таком духе писали о 57-й школе. Дело не в славословиях, а в том, что воспоминания д.б. на уровне выпускника 57-й школы.

(2) Теперь о более существенном. Критерий я предлагаю такой (украв его у Леонардо): Жалок тот ученик, который не превзошёл своего учителя.

На нас затратили колоссальные усилия, ожидая не меньшее. Можно ли сказать, что "мы" превзошли учителей? Из 2-й школы вышло много прекрасных математиков. Все же, никто из них не Гельфанд. Не находятся они, пожалуй, и на уровне промежуточного поколения, которые в матклассы не ходили (скажем, Громов, Дринфельд, Манин, Элиашберг).

Дело не в математике, это общая ситуация.

Уровень науки, через который прошла Россия 60-х годов оказался ее верхним пределом. Новые Ландау, Капица, Шубников из физматшкол тоже не вышли. Вышли "ведущие ученые в ведущих университетах". Мне это представляется микроскопически малым; не стоило таких забот. Талантливейшие люди потратили неимоверные усилия в попытке создать лучшую себе смену. Кабы они знали результат, не думаю, что тратили бы время таким образом, ведь его можно было более продуктивно потратить на науку.

В этом смысле попытка оказалась провальной. В чем-то была сделана серьезная ошибка. Не одним человеком, а целым поколением. Почему так произошло? Как не повторить ошибку? Ответы на эти вопросы могли бы стать стать предметом обсуждения. Мы в таком же положении сегодня. Прошлое было, прошло; более существенно настоящее и будущее.

V. Ну что ж, попробую сформулировать свои соображения. Сначала о менее существенном.

(1) Я сегодня полистал оба издания и обнаружил, что история создания книги изложена в предисловии к 1-му изданию. Оно было выпущено в 2003 г. к 45-летию школы. Целью издания было за счет распространения книги собрать деньги в помощь школе. Основой стал 90-страничный текст Александра Крауза. О том, что надо бы написать о школе, пока помним, говорилось задолго до этого, но так все словами и оставалось. И только после текста Крауза дело сдвинулось с мертвой точки. Еще несколько человек также написали свои воспоминания (именно воспоминания, об анализе речи не было), и получилось первое издание. Среди авторов не было ни одного математика, в основном - технари, лишь два доктора наук - биологи. Причем все авторы учились в школе примерно в одно время, охватывающее период 1965-1969 гг. Особняком стоит вставленная в книгу статья Л. Ашкинази (выпускника 7-й школы 1966 г.), но о ней позднее. В книгу попали все предложенные воспоминания, редактура была минимальной.

Когда книга вышла (а распространялась она только в школе), начались ее обсуждения. И первая же (вполне обоснованная) претензия, заключалась в том, что школа математическая, а про обучение математике в книге почти ничего нет. "Так напишите!" - отвечали составители. В результате в 2006 г. (к 50-летию школы!) второе издание вышло объемом, более чем вдвое превышающим первое, но хотя среди авторов добавилось докторов наук, преподаванию основных дисциплин внимания все-таки было уделено немного. И по-прежнему это были именно воспоминания, хотя в названии одной статьи и стояло: "попытка анализа". И здесь тоже, как я понимаю, в книгу вошло все, что было предложено. И это издание тоже распространялось только в школе. Но и оказалось выложено на сайт Независимого университета.

Что касается статьи Ашкинази "Школа как феномен культуры", о которой я упомянул выше, то это была действительно попытка проанализировать математические школы 60-70-х гг., но странным способом. Он записал интервью, взятые у нескольких выпускников этих школ, говоря, что собирается устроить заочный круглый стол, а в результате на основании этих интервью сделал авторскую статью, где субъективные высказывания участников (иногда не соответствующие действительности) стали авторскими суждениями.

Это про историю создания книги воспоминаний.

Теперь несколько слов на тему Вашей реакции на эту книгу. Полагаю, что отсутствие композиции (по крайней мере, мне кажется, что она отсутствует) и отбора, наверное, на пользу книге с точки зрения читателя не пошло. Согласиться, что все воспоминания одинаковы и авторы на одно лицо, мне трудно. Но я лицо заинтересованное, и кроме того, многие из тех, кто пишет и о ком пишут, мне знакомы лично, так что здесь субъективизм неизбежен. Хотя не могу не признать, что заданная Краузом структура воспоминаний была подхвачена многими (и мной в том числе).

Полагаю, что ценность этих воспоминаний - в фактическом материале, который наверняка пригодится в дальнейшем для серьезных исследований. Далеко не все воспоминания точны, но в сумме информации для анализа, как мне кажется, очень много. Могу, например, сказать, что из скупого по форме изложения текста А. Сивцова, который имел привычку все записывать по ходу событий, я узнал некоторые детали, которые имели ко мне непосредственное отношение, но которых моя память не сохранила. А про ценность книги конкретно для второшкольников можно не говорить - это и так понятно, да и мы не про это.

Что же до качества изложения, то, хотя читать такую оценку неприятно, спорить не о чем. Если у читателя возникло такое ощущение, значит, авторы не справились. Не исключаю, что не все из них были озабочены литературной стороной своих текстов. Впрочем, полагаю, что и здесь не все тексты одинаковы. Но когда их много, они хаотично разбросаны, все может слиться в один текст. Но вот сейчас одно воспоминание выпущено как литературный текст.
http://magazines.russ.ru/znamia/2012/12/b8.html
Я попал на презентацию этой книги, где автор сообщил, что он прочел второе издание воспоминаний и понял, что главное про школу не сказано. И поэтому написал свои. Мне, конечно, стало интересно, что же это "главное". Купил, прочел. Милые воспоминания, вполне могли стать главой общей книги. А главное, наверное, для него именно то, что помнит лично он.

(2) Теперь о более существенном. У меня есть несколько соображений, так или иначе связанных с заявленной темой. Вторая школа в том виде, в каком мы ее знаем, формировалась постепенно, без конкретного первоначального плана, присущего любому проекту.

...В первые учебные годы Н.С. Хрущев, блаженной памяти, постановил, что в школах должно быть обязательное профессиональное образование.<...> И вот мы с Владимиром Федоровичем пошли по округе искать хоть какую-нибудь профессиональную базу. <...> И когда мы уже шли назад, вдруг Владимиру Федоровичу пришла в голову гениальная мысль и он сказал: «Послушайте, Исаак Семенович, а давайте зайдем в академический институт». <...> Мы зашли сначала в ФИАН. Там сказали: «Да вы что, с ума сошли? Здесь же радиация, какие дети?!» А второй институт был, как будто Бог поднёс... Это был Институт точной механики и вычислительной техники, и директором его был академик Лебедев (теперь это институт им. Лебедева). Он выслушал Владимира Федоровича и сказал: «А что, я вас возьму, мне нужно паять платы. Ну, вы напортите какую-то часть, но вы же у меня будете не в плане и, глядишь, для меня что-то сделаете. Я вам устрою цех с музыкой и цветами». И устроил на 2-м этаже школы. Владимир Федорович первый в Москве дал объявление о наборе по специальности «радиомонтажник». Это, знаете ли, среди всех швей и автослесарей — звучало. И к нам хлынул поток учащихся. Поток сильных учащихся. А потом, через год, Лебедев сказал: «Знаете, мне еще и программисты нужны. Давайте откроем еще классы по физике и математике. И пошел второй поток. А когда второй поток пошел, то оказалось, что старые учителя, часть из них, с этими учениками работать не могут. И начался второй отбор, — отбор учителей. Приходили уже такие учителя, которые с этой ученической элитой могли совладать. Так в школе собрались элитные преподаватели".

И дальше Збарский описывает, как Овчинников заманивал в школу академиков и профессоров. Сам Овчинников объяснял свое кредо просто: "Я приглашал сильных учителей и давал им свободу, не вмешиваясь в их работу". В 60-е годы возможность свободно работать оказалась достаточной для создания сильного преподавательского коллектива (в 90-е и далее этого условия уже не хватило, у учителей появился выбор). А дальше Овчинников стал привлекать профессорский состав (как правило, приходивший вместе со своими детьми). Каждый ученый вел несколько классов (если не ошибаюсь, чаще всего два). Насколько они согласовывали свою деятельность? Мне известен только один случай - в потоке, в котором я учился. В 7 и 8 классах нас, поступивших в 1965-м, вел О. В. Локуциевский, восьмиклассников, поступивших в 1966-м - Б. В. Шабад. В 9 классе они объединили усилия и стали преподавать четырем классам вместе, но после первого полугодия перетасовали классы, оставив себе три и отправив в четвертый тех, кто по их мнению не справлялся с читаемыми курсами (к преподаванию в этом классе попытались привлечь Б. А. Розенфельда, дочь которого оказалась в этом классе, но он отказался).

Возможно, были и другие случаи координации, но мне они не известны. Более того, я не припомню случаи, чтобы мы обсуждали математические курсы других потоков (повторяю, не исключаю, что это мое личное неведение). Та же самая литература объединяла разные потоки лекциями Якобсона, позднее лекциями Непомнящего, факультативами Камянова ( я перечисляю не разовые, а регулярные мероприятия). По точным наукам ничего подобного не вспоминается (опять-таки, мне). И характерная деталь: завучем по математике была литератор З.М. Блюмина, что означает чисто административные функции. Предполагаю, что координатором должен был стать Е.Б. Дынкин, но в силу известных причин он из школы ушел.

Если же говорить о конкретных предметах, которые нам преподавали (с точки зрения гармоничного воспитания), то, пожалуй, всерьез можно говорить только о математике, физике и литературе. Даже историю я не стал бы упоминать, т.к.здесь те, кому повезло с учителями, получали фактический материал, которого были лишены ученики других школ, но о науке речь не шла. Музыкального образования не было совсем (кто не получил его дома и не занялся самообразованием, так без него и остался), языковое - на обычном школьном уровне. И хотя неожиданно много выпускников Второй школы впоследствии ушли в биологию, я бы не назвал это заслугой школы.

Нет, нам-то за глаза хватало того, что нам давали - только успевай переваривать. Загрузка была бешеной. Не факт, что многие из нас смогли бы потянуть что-то еще. Я просто констатирую, оглядываясь на приведенные Вами слова Гельфанда. И понятно, что ощутить связь между науками школьникам было сложно, если не невозможно (исключение, кажется, семинар Гельфанда и Васильева, но он,кажется, был уже после нашего ухода). Конечно, можно сказать, что не надо ждать, пока положат в рот, надо и самим работать, тем более, что именно работать школа и учила. Это так. Но, пожалуй, при той степени загруженности это было доступно только самым организованным.

Мне кажется, что говоря о целях, которые преследовали талантливейшие люди, Вы не совсем правы. Смену себе готовят не все-таки не в школах. И усилия, которые тратили замечательные ученые, в первую очередь заключались в том, чтобы показать ученикам красоту своей науки, заинтересовать их (включая собственных детей), повлиять на их выбор профессии. Да, и продолжить работу с лучшими из них уже на университетском уровне. Кстати, из тех, кто, доучив потоки своих детей, взял новые потоки, мне известны только Гельфанд и Шабад с Локуциевским. Вот они-то точно получили удовлетворение от работы в школе. Правда, довести новые потоки до конца помешал разгон. Но ученики, продолживших с ними работу по окончании школы, у них были. И у Гельфанда в том числе.

Говоря о том, почему 60-е годы оказались верхним пределом (если это так, здесь я все-таки не судья), можно сетовать, что даже изначально наиболее подготовленные ученые, прошедшие матшколы, и в первую очередь Вторую, не достигли уровня Гельфанда, но не утверждать, что именно школа не дала нужного результата. Ведь потом была работа на мехмате, а позднее появился и Независимый университет.

Что касается учеников, не превзошедших учителей... Ну, Гельфанд преподавал у немногих второшкольников, и гельфанды единичны. А если говорить, например, о моих одноклассниках Андрее Зелевинском и Борисе Фейгине, то уверен, что их успехи Локуциевского и Шабада порадовали бы. Поэтому мне кажется, что количество школьников, поступивших на математическое отделение мехмата и потом оставшихся в науке и достигнувших серьезных результатов - это то, к чему стремились приходящие в школу математики. И вдвойне результат, когда бывшие ученики продолжали плодотворно сотрудничать со своими учителями. Хотя и здесь возникали проблемы. Известно, как тяжело уходили ученики от Гельфанда, когда у них появлялась потребность заниматься своими направлениями математики, а И. М. требовал,чтобы они продолжали заниматься тем, что интересно ему.

В общем, подытоживаю: мне кажется, что задача школы все-таки - не выращивать гениев, а подготавливать учеников к серьезной научной деятельности. А вот во что она выльется - это во многом зависит от дальнейшего...

S. Итого: (1) плана/цели не было; (2) планка изначально задавалась низко; (3) превзойти условного Гельфанда было бы все равно невозможно; (4) оценивать надо по среднему уровню.

Из пункта (1) следуют остальные. Но я с этим пунктом не согласен.

Школа была второй, но не единственной. В то же самое время (в продолжение одного с небольшим десятилетия) такие школы возникли по всей стране. Гельфанд и Дынкин оказался во 2-й школе не с луны. Их детям отказали в 7-й школе, уже к тому времени математической (об этом я слышал от Константинова, и у него же читал
http://www.polit.ru/article/2010/09/29/matheducation/
http://elementy.ru/lib/431023)

Первой из таких школ была 444-ая школа, которую устроил Шварцбурд. "Константиновские" школы - результат деятельности не столько Константинова, сколько Кронрода. Организовывались интернаты. Велись переговоры о матклассах. 2-ая возникла, когда процесс уже "пошел"; на время она оказалась наиболее заметной, но таких школ было много. Одна из них д.б. стать лучше других (неважно, по каким критериям). 2-я стала такой школой в одно время, 57-я - в другое.

В конце 50-х годов была изобретена "физматшкола" как идея, которая затем массово внедрялась стараниями энтузиастов. До этого господствовала другая идея: среднее школьное образование + кружки для талантливых детей. Идею матшкол, для тех времен странную и радикальную, удалось воплотить, поскольку она получила поддержку "сверху" из Академии Наук и Академии Педагогических Наук. Послевоенная кружковская деятельность была переориентирована на матшколы; так Дынкин и Гельфанд оказались вовлечены. Константинов говорил, что 57-ую он выбрал (были другие предложения) потому, что его дедушка учился в реальном училище Мазинга, которое занимало здание. Если бы это не стала 57-ая школа, была бы другая.

Почему идея Шварцбурда о физматшколах нашла столь широкую и общую поддержку? Эта поддержка не была однородной (Капица был решительно против
http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/BIO/KOLMOGOR/KAP_EDU.HTM#a )

Потому, что эта идея была части часть. Изнутри физ-мат отделения АН была задумана реформа. Изменение системы образования было ее частью. Ее целью было резкое повышение уровня науки в СССР. То, что ретроспективно представляется вершиной "советской науки", самим корифеям виделось как недопустимо низкий уровень. Им хотелось его повысить (чтоб не один был Ландау, а десять). Вы учились во 2-й школе не потому, что Овчинников и т. п., а потому, что сообщество ученых как целое поставило задачей "улучшиться" и искренне верило в такую возможность. Это коллективное желание раздувало паруса идеалистов и энтузиастов. Были написаны книжки. Были придуманы новые методы преподавания. В это были вовлечены лучшие ученые. Разумеется, каждый из них понимал дело по-своему (в этом Вы, конечно, правы), но порыв был общий, и именно поэтому что-то получилось.

Физматшколы возникли потому и лишь потому, что планка была изначально поставлена очень высоко. Для более низкой годилась прежняя система кружков. Целью физматшкол было превзойти условного Гельфанда. Повышение среднего уровня было закономерным следствием.

Не ограничивалась эта идея и одной Россией. В Америке был аналог движению "за физматшколы" (при университете Чикаго). У Константинова был американский последователь - Исаак Вирцзуб.
http://www-news.uchicago.edu/releases/08/080131.wirszup.shtml
http://www.ascd.org/ASCD/pdf/journals/ed_lead/el_198102_brandt2.pdf

Вирцзуб даже перевел все книжки из библиотечки Кванта (он отлично знал русский язык). У Колмогорова тоже имелся американский аналог - Леон Ледерман. Была попытка перенести "2-ую школу". В ее здешнем аналоге (IMSA https://www.imsa.edu/ ) некоторое время проучился мой старший сын. Я видел воплощение идеи с двух сторон океана. Результат начинаний, в целом, совпал. Оранжерейными цветами заменить дикие не удалось.

Заметил я и другое: хотя многие из второшкольников живо интересуются математическим oбразованием (Гивенталь аж учебник Киселева перевел), никто не захотел стать вторым Дынкиным. Да и сами Гельфанд с Дынкиным, переехав, не попытались воплотить в Америке модель, которая тесно связана с их именами (это попытались сделать другие люди).

V. Да, конечно, с точки зрения математических школ Вторая была не единственной. Но с точки зрения существования Второй школы поддержка АН и АПН (как и поддержка МГУ), пожалуй, были не поддержкой сверху, а поддержкой сбоку, помогающей до времени отбивать атаки верхов.

Безусловно, всё то, что вы говорите, было, но это, скорее, помогало Овчинникову, чем было определяющим. Ставил ли он задачу выращивать гениев? Ставили ли ее учителя? Думаю, что нет. А вот заинтересовать, дать серьезные базовые знания, научить работать - это безусловно. Да и можно ли растить гениев? Школа закладывает базу, а дальше уже многое зависит не от нее.

S. Я подошел к тому, что хотел обсудить с самого сначалa - почему произошел "провал". Гельфанд прекрасно сформулировал, что является главным в образовании: первое — красота, второе — простота, третье — точность и четвертое — безумные идеи. Это не идеал; это минимальные требования. Иначе образование превращается в самопародию.

Вы написали, что матшколы учили красоте математики. Я с этим согласен. Учили ли они точности? Пожалуй. Вопрос поэтому сводится к сему: учили ли простоте и безумным идеям? Это вещи тесно связанные: радикально новые идеи обычно просты. Их радикальность не в сложности, а наоборот. Выдумать новое невероятно трудно; выдумать новое И сложное практически невозможно.

Мне кажется, причина неудачи в этом.

В нас вдалбливали сложность, простоте не учили, ее не ценили. Мне потребовались годы, чтобы забыть ту науку и выучиться думать просто. Я гордился искусством решения сложных задач. Сколько времени потратил впустую... Вместо того, чтобы думать простое и новое, я терял время на сложное и неоригинальное. Виноват в этом, конечно, я сам, но было, было в физматшколах подталкивание в этом направлении. Когда Вы упомянули, как трудно было ученикам Гельфанда - а они были замечательными математиками - отправиться в самостоятельное плавание, ведь это про то же... Проблема такого рода была не у меня одного.

Предыдущее поколение умело думать просто, и потому оно пошло дальше. Это высшее творчество. Из каждой простой мысли росло новое направление, постепенно усложняясь. Но продвигаться далее стало труднее. Причина была осознана как недостаток умения думать сложно, и нас с младых ногтей нацелили в эту сторону. Это помогло продвинуться дальше, но это же препятствовало открытию новых направлений, для чего нужно умение и привычка думать просто. Перекос был общий; матшколы стали его наиболее ярким воплощением.

Мне кажется, в этом была глaвная ошибка. Она была повторена в Америке. Возможно, простоте нельзя научить в принципе, к ней надо прийти самому, и садово-огородное взращивание ей помеха. Красоте - не помеха, точности - не помеха, а простоте и безумным идеям - да.

Я понимаю, что это грандиозное обобщение, но вопрос требует обобщения. Это мое лучшее объяснение.

V. Очень интересно. Но, похоже, это понимается только собственным опытом. Мне-то казалось, что красота, которую нам показывали - в стройности и простоте. Вот безумным идеям нас точно не учили! Но соглашусь с Вами, учить им невозможно.