Category: религия

thinking

Jardin des papillons

О бабочка, о мусульманка -
Тебя муравей-иудей
Встречает, когда спозаранку
Спешишь ты к шахаде своей.
Газоны формального сада,
Гулял где с Селестой Бабар,
Твоя, умиранка, засада,
Масада, аллаху акбар.
Бурнуса глухая палитра
И кокона плотный чехол, -
Скрываете ль тайный тринитро-
У талии вы -толуол? -
Когда широко и бесстыже
Ты будешь на пару минут
Парить по родному Парижу
Как черного шелка лоскут?
thinking

Бродскошколоведение. 3

утро цвета компота из польской моды
26 комиссаров расстрелянных фаренгейтом
станция юго-за
осторожно двери за
крываются и открываются полчаса

станция анархическая
альмаматерьматическая
а
там
чудеса

там
архангел рафаил проводит окружность
шестирукий серафим щурится на щелочь
юпитер сходит дождем на практикантку
биссектриса дрессирует нильского льва
бэ и пэ острят про ка гэ и бэ
методичку роно не ловит блох
в шкафу родина прячет скелет
рашн салад во рту у мисюсь
козел блестит как лысый перс
человеческим языком разговаривает бычек
рваный гондон повторяет "мандела"
контурная карта прекрасна как елена
физдиктант меряется общим гершом
саша и миша улетели в лукоморье
вах какая за закой брынза
бонито чу
хает бу
зинь
ер

дребезжащий звонок превращает в жидкость
подложенный в портфель кристалл

осторожно двери за
возвращаться на юго-за
никогда не хотелось
thinking

Каменный гость

LEPORELLO
O statua gentillissima,
Benchè di marmo siate...
Ah padron mio! Mirate!
Che seguita a guardar!

DON GIOVANNI
Mori...


- Я не хочу умирать! - рыдал гермафродит, и каштановые волоса его подрагивали на обнаженных плечах.

- Ты уже умер, дитя мое: ты не выдержал бы полугода в доме разврата, где заметил тебя пронырливый Стефано. Вся разница в том, что ты умрешь за великое, вечное искусство, а не от солдатского ножа или дурной болезни. Я щедро заплачу твоему отцу; смерть твоя будет мгновенна и немучительна. Последние часы - если ты только того пожелаешь - ты проведешь в роскоши, не ведая часа, когда начнет действовать яд. Почему ты упорствуешь? Я - кардинал любимой матери нашей католической церкви - сам исповедую тебя, и очистившаяся душа твоя птицей вознесется к небесам для вечного блаженства среди ангелов и святых. Что ждет тебя, кроме скорой смерти и стыда за низкое скотство?

- Но я хочу жить!

- Да ведь и я тоже не хочу умирать... никто не хочет, дитя мое, а помрем мы все, и нередко смертью долгой и мучительной. Хуже того, многократно усиленные мучения эти для многих из нас будут продолжаться вечно. Душа превратится в пар, наши тела истлеют, сгниют кости. Но тебе суждена участь другая. Тебя будут копировать художники, восхищаясь твоею античною красой. Высокородные дамы, двусмысленно улыбаясь, будут разглядывать твое мраморное тело из-под раскрытых вееров. Ты будешь лежать в Ватикане, в Уфицци, в Париже, в Амстердаме, о тебе будут слагать стихи поэты. Погляди, какое ложе изваял для тебя Джованни, оно кажется не каменным, а сделанным из лебяжьего пуха и, клянусь моей кардинальской шапочкой, я завидую твоему скорому безмятежному сну на этом ложе и тому покою, которое принесет он твоей истерзанной душе. Погляди, в каком избранном обществе ты окажешься: ты будешь возлежать под изваяниями Аполлона и Дафны, утром тебя разбудят Эней, Анхиз и Асканий, а вечером тебе будет желать доброй ночи Прозерпина. Твою девичью спину, крутые плечи твои будет разглядывать Давид, запускающий камень в Голиафа. Неужели ты полагаешь, что Дафна, превращающаяся в лавровое дерево, или коза Амалтея, чья шкура стала эгидою Зевса, не поймут тебя лучше, чем эта шлюха Дона Анна, которая предала и продала тебя мне за два золотых? И мой собственный бюст, как бы я тебе не был противен в эту минуты, - только по твоему неразумию, - останется здесь с тобою, когда тело мое давно станет прахом; мы с тобой никогда не расстанемся, - никогда! - и этот наш разговор никогда не закончится. Глупец, я предлагаю тебе две вечности - земную и небесную, ты же предлагаешь мне взамен только размазанные нюни и искушения плоти.

- Если Вам приглянулось мое тело, берите его и сохраните мне жизнь!

- Я не властен над твоею жизнью. Вчера ты сравнил меня с пораженным стрелою амура Плутоном, похитившем тебя в свое мрачное царство. Неблагодарный, мой щедрый дар ты сравнил с шестью гранатовыми зернами. Жестокие слова, и будь я юношей, ты бы не бросил мне их в лицо, как бросил старику, о лицемер. Но я не держу на тебя обид, и скажу более: ты уже жил и уже умер. Про тебя писал Плиний. Да, Плиний. Он описал тебя многие века назад, и это он приговорил тебя к смерти, а не я. Ты был уже обречен, когда родился. Мы спрячем твою статую на глубину, где под землею спит непотревоженным Древний Рим; ты станешь современником императоров и поэтов; мраморные поры твои впитают в себя благородную грязь былых веков. Когда тебя откопают рабочие, когда за право владеть тобою я пообещаю народу достроить церковь пресвятой Богородице - могу ли я? - можем ли все мы? - позволить, чтобы в твоей статуе добрые римляне узнали похабника, за гроши отдающегося флорентийскому сброду? Я не могу сохранить тебе жизнь, верно, но она тебе и не нужна. Я уже выстроил залу, куда тебя положат, эту самую залу. Кто, какой смертный сегодня может рассчитывать на столетия восхищения и почестей? Как охотно бы я с тобой поменялся местами... Потомки обожествят тебя, окружат тебя пиететом и обожанием, мне же достанется... Злоба, одна злоба. Сегодня они боятся меня и возносят почести, завтра объявят негодяем, убийцей и злодеем - и так будет продолжаться столетиями. Пока твоя слава, как семя могучего дерева, будет расти, заполняя мироздание, моя засохнет на корню, как подрубленная сосна. Ты - мое единственное будущее, и имя мое сохранится только как часть твоего, Гермафродит Боргезе.

- Я не выпью яд. Я лучше умру от жажды и голода. А Вы... у Вас сердце, как у статуи, в которую Вы хотите меня обратить. Потомки правы: Вы - убийца и злодей.

- Мой мальчик - или ты хочешь, чтобы я назвал тебя девочкой? - ты выпил яд уже два часа назад, и тебе поздно упрямиться и произносить гневные речи, - и да, я убийца. Поверь мне, я отвечу за этот грех - смертный грех - перед Господом нашим, но ты ошибаешься: ненависть - грех, едва ли менее тяжкий, чем убийство - затуманила тебе голову. Я не злодей, и я зову небо в свидетели, что желаю тебе добра. Я готов сейчас же тебя исповедовать, и я буду уговаривать тебя оставить нелепую гордость, как бы ты меня не ругал и не поносил. Я отнял у тебя надеждишку малую, но не надежду, которую можешь отобрать у себя только ты сам. Иди ко мне, дитя мое, встань на колени, и я тебя причащу и исповедую. Как я рад, что могу помочь тебе в эту минуту. Дай руку.

- Оставь меня, пусти - пусти мне руку... Я гибну - кончено - о Дона Анна!

***

ПРОСИМ ПОСЕТИТЕЛЕЙ ВИЛЛЫ НЕ ТРОГАТЬ СТАТУИ РУКАМИ И НЕ ФОТОГРАФИРОВАТЬ СПЯЩЕГО ГЕРМАФРОДИТА КАМЕРАМИ СО ВСПЫШКОЙ

АДМИНИСТРАЦИЯ
thinking

Ketzele. 3

Еще стрижей довольно и касаток,
Еще комета нас не очумила,
И пишут звездоносно и хвостато
Толковые, лиловые чернила.


Великая Октябрьская застала прадеда в Петрограде за изготовлением чернил.

В середине ноября месяца 1917-го года у него проделали обыск и отняли паспорт. Из документов оставались военный билет, свидетельство беженца и билет на жительство в Санкт Петербурге. Когда прадеду справляли этот документ, заводское управление спешило нанять химика-инженера (завод производил краску, которой печатали полевые карты для военного министерства). Чтобы ускорить ход дела, понадобилось определить прадеда как специалиста-ремесленника. Недоконфискованная еще неокрепшими в борьбе кадрами грамота впоследствии обернулась настоящим спасением: царская власть застойного периода в конвульсиях произвела из своего чрева документ с печатями, утверждающий прадедушкино рабочее происхождение. Не раз эта бумаженция пригодилась в советскую годину, и я тоже храню ее на случай, если пролетарская революция случится в Америке.

Задним умом, из всех возможных видов деятельности, род занятий прадеда наиболее способствовал выживанию среди восставших масс. Советской Власти сразу понадобилось много типографской краски. Прадедушкин завод "экспроприировали" тут же после переворота; между цехами поставили пулемет, в спешке снятый с корабля Балтфлота. Вокруг орудия, поплевывая шелухой подсолнухов, ходили революционные элементы, которым Совет Народных Комиссаров предписал охранять объект. Чтобы прадедушку сдуру не убили, не побили, не обокрали и не обидели, к его особе приставили двух матросов. Утром они отводили бабушку в Питершуле; затем помолившийся и позавтракавший прадедушка ехал с ними в заводскую лабораторию. Днем матросы кемарили на высоких лабораторных стульях, как петухи на насесте, пока дедушка размышлял, как из доступного сырья сварить подобие краски, пристающей к подобию бумаги. В сумерках под конвоем шел он отоваривать карточки в заводскую лавку и вечером возвращался на квартиру, где ночью спал сном праведника под охраною Балтфлота. Так прошли революция и Гражданская.

Бабушка говорила, что скучно было ужасно. Таких скучающих счастливцев было несколько; у прадедушки был знакомый управляющий какой-то электростанцией, от которой питался Петросовет, Смольный и телефоны. Все же типографская краска было попаданием в яблочко. Постепенно к прадеду в Питер переселились чудом уцелевшие, изголодавшиеся родные. Вместо буржуя прадедушка стал советским ремесленником-артельщиком. Ни внутренне, ни внешне он от этого не изменился.

Мир должно в черном теле брать,
Ему жестокий нужен брат —
От семиюродных уродов
Он не получит ясных всходов.


В 27-м году по доносу комсомольцев, из которых прадедушка готовил себе рабочую смену, его арестовали за растрату. Никто не обрадуется допросам с членовредительством, тюрьме и ссылке. Однако, если бы не пошел он тогда по уголовному делу, да был убран подалее с шальных глаз долой, то пошел бы по политическому делу, и его бы убили со всей семьей. После суда, бабушка бежала из Ленинграда в Москву, сменив мужа и фамилию. Оставшаяся в Ленинграде родня погибла в блокаду.

Одной рукой Советская Власть давала, другой забирала, и то, что она забирала, потом парадоксально оказывалось главным условием для спасения от нее самой. Кроме Советской Власти никакой защиты от Советской Власти не было. Диалектика составляла самое ее существо.

Я тяжкую память твою берегу —
Дичок, медвежонок, Миньона, —
Но мельниц колеса зимуют в снегу,
И стынет рожок почтальона.


Вот так случилось, что у меня в роду нет ни раввинов (о которых уже была речь), ни комиссаров. У моих же однокорытников в 57-й в изобилии водились и те и другие. Ох, какие у них были раввины... - и ох, какие комиссары... Ого-го какие! Всем раввины раввины, всем комиссарам комиссары!

Тогда уже стоял антисоветский дух, и раввинами хвастали почти в открытую; про комиссаров же большей частью помалкивали, хотя они были частью единого уравнения. Среди бывших обитателей черноземных га хранилась память о родстве с хасидскими раввинами, каким бы жидким то не было. Те же южнорусские евреи отчаянно комиссарили. Громили тогда по-черному и, кроме как на большевиков, надеяться было не на кого, да и те, надо признать, погромами не брезговали. Не выбирать, когда припрет...

Поколение наших бабушек-дедушек уважало Советскую Власть. Моя бабушка не составляла исключения, и трудно было ей возразить: история семьи доказывала, что без Советской Власти Советская Власть давно бы нас всех прикончила. Отца такая бабушкина диалектика доводила до умопомрачения. На протяжении одного поколения - поколения моих родителей - произошла смена парадигмы, но факты оставались фактами. Раввины вписывались в новый дискурс, комиссары - уже не очень; однако, поскольку раввины и комиссары были диалектически связаны, в детских душах царило некоторое смятение. И это была не беда: смятение присутствовало с младых ногтей, и все были худо-бедно вакцинированы. Я же по отсутствию раввинно-комиссарской прививки оказался не матросом, и голова моя закружилась.

И не ограблен я, и не надломлен,
Но только что всего переогромлен...
Как Слово о Полку, струна моя туга,
И в голосе моем после удушья
Звучит земля — последнее оружье —
Сухая влажность черноземных га!
thinking

Ketzele

Когда я попал в 7-й класс 57-й школы, я не знал никого из моих будущих одноклассников. Треть из них были давними знакомцами: они вместе ходили на кружки, в походы и т. п. Нас дразнили пятидесятисемитами - и верно: в моем классе (который даже по меркам 57-й школы зашкаливал) евреев было большинство, настоящий кагал. Там-то я узнал про себя неожиданный факт.

***

Мои одноклассники с гордостью рассказывали про мудрецов - знатоков Талмуда и Торы - основателей их рода. Как бы впоследствии не куролесили их потомки, какие бы фортеля не выписывали на просторах 1/6-й суши, к середине 1970-х этот здоровый корень производил бутон в виде зарождающихся математических способностей у праправнуков. Все это рассказывалось полушепотом, когда мы говорили по душам. Практически никто ничего не знал уже про бабушек-дедушек; семейные предания хранились лишь про полузабытых раввинов из колоритных мест, генетически передающих потомкам экстраординарные умственные способности.

Все это было очень странно. Ни в одной ветви моей семьи раввинов не водилось впомине. У всех они были, а у меня не было. Как такое могло быть? Если математические способности происходят от раввинов, а у меня в роду их нету...

Мои занятия наткнулись на непреодолимое затруднение.

***

Я спросил отца, правда ли, что у нас не было предков-раввинов. Папа уловил мою растерянность и стал расспрашивать. Когда я раскололся, он долго смеялся, а потом дал мне послушать песенку про Кетцеле. Отец явно не верил россказням про знаменитых предков.

Мне же повествования представлялись правдоподобными. Из рассказов Шолом Алейхема получалось, что чем беднее раввин, тем больше у него красавиц-дочерей, которым срочно надо замуж. Жениться на дочке раввина было почетно, в девках они долго не задерживались. Допустим, в каждом местечке по раввину-другому, да помножить на семь дочерей, да многократное повторение за 200 лет, и оп-ля: у каждого одноклассника должен был быть знаменитый раввин в родне, о котором сохраняются семейные предания. Напротив, не иметь такого предка представлялось неправдоподобным.

Я изложил мою вероятностную теорию отцу, и тот пошел на попятный: в бабушкиной линии раввинов не было с первой трети 19-го века, но далее семейные хроники обрываются; что было дальше, никто не знает. Может, там сплошные раввины, но доказать невозможно. Что до дедушкиной линии, то сама фамилия подразумевает бедняка-ремесленника, и он не думает, чтоб там водились раввины, никто ему о них не докладывал.

- Придется тебе как-нибудь обойтись без генетической помощи, - заключил отец. Иногда он был суров, что твой Александр Македонский.

***

У меня сохранилась стопка писем прадедушки, каждое из которых кончалось горячим призывом к моей бабушке назвать будущего внука Юлием. Прадедушкиного дедушку и отца моей парабабушки звали одинаково: Иуда-Лейб, - и они хотели, чтоб папу назвали в память этих двух тезок. Взятая измором бабушка уже согласилась, но вмешалось Провидение: папа родился 23 февраля 1936-го года в день Красной армии. В роддоме все по такому случаю называли мальчиков героическими именами, и сметливый дедушка воспользовался моментом, чтобы отговорить бабушку: дескать, все будут думать, что Юлием папу назвали в честь Иуды Маккавея или там Цезаря, а вовсе не Иуд-Лейбов. Тогда бабушка решила назвать младенца Виктором в честь побед Красной армии. Тут уже не выдержал дедушка. Порешили они после долгих споров на Александре, т.к. других героических полководцев с еврейским именем не нашлось (Александр Македонский прописан в мидраше
http://www.jewishencyclopedia.com/articles/1120-alexander-the-great)
Бабушке компромиссное героическое имя так и не понравилось, и отца она звала исключительно Шуриком.

***

Уже мой прапрадедушка был реформистом. Его семья жила в Курляндии, и дома говорили по-немецки. Прапрабабушка родом из Вилковышек (теперь это Литва), семья занимались торговлей, потом они переехали в Ковно, когда она еще была девочкой. Бабушка и ее брат родились в Двинске. У прадедушки было право на жительство в Петербурге. Во время первой мировой войны он получил статус беженца (Двинск был на границе оккупации), хотя переехал он в Питер задолго до войны. Все родственники остались в самоопределившейся Прибалтике; никто из них не пережил вторую мировую. От огромной семьи осталась тоненькая веточка, по воле случая закинутая в революционную Россию.

***

До 57-ой школы мне как-то не приходило в голову, что практически все московские евреи были родом из Южной России. Три-четыре поколения назад их предки жили в местечках и, скорее всего, были хасидами, которых мои предки-литваки за евреев едва держали - надо отметить, что взаимно.

В Литве почти не было погромов (в больших городах - совсем). Диалектика погромов была такова, что страдания предков оборачивались благословением для потомков: оттуда, где громили, массово эмигрировали в Америку, и потому спаслись от уничтожения. Другие, частью переехав за черту оседлости после революции, спаслись в России (это и было большинство знакомых московских евреев). Из Литвы же ехали мало, и потому почти все евреи погибли в 40-х годах. Оттого у моих друзей в изобилии водились раввины, цадики и комиссары, а у меня - нет: они были родом из южнорусских семей.

***

Родители наивно радовались, что я попал в "жидовник", где смогу сблизиться с другими еврейскими детьми, но именно там я ощутил разницу, которая до того от меня ускользала. Московское еврейство образца 70-х годов держалось на общности судеб; остальное было размолото до крошек. Я не чувствовал вполне этой общности. Я осознал, что еврейство на такой основе меня не устраивает. Если б не 57-я школа, это осознание пришло бы ко мне значительно позже.
thinking

О сием

Обсуждал с другими страдальцами, сколь сложно с родным славянским языком верно ставить английские артикли
http://tandem-bike.livejournal.com/913497.html?thread=53583449&style=mine#t53583449
что есть суровая и истинная правда; и все же природа затруднения сего мне не ясна. Широко употребительное в русском языке 19-го века "сие", "сего", "сему" и т. п. кажется близким аналогом определенного артикля в английском, который в старые времена даже произносился с "с" - се. Почитаешь из любезных сердцу патриархов русской словесности - Шишкова, например, или Михайлы Ломоносова - и там, где у мужей сиих стоит "сие" - почти всегда то место, где стоял бы определенный артикль в английском повествовании. Или, например, Жуковский. Хрестоматийный пример дам, виршами сего пиита подкрепленный:

Что видимо очам — сей пламень облаков,
По небу тихому летящих,
Сие дрожанье вод блестящих,
Сии картины берегов
В пожаре пышного заката —
Сии столь яркие черты —
Легко их ловит мысль крылата,
И есть слова для их блестящей красоты.
Но то, что слито с сей блестящей красотою —
Сие столь смутное, волнующее нас,
Сей внемлемый одной душою
Обворожающего глас,
Сие к далекому стремленье,
Сей миновавшего привет
(Как прилетевшее незапно дуновенье
От луга родины, где был когда-то цвет,
Святая молодость, где жило упованье),
Сие шепнувшее душе воспоминанье
О милом радостном и скорбном старины,
Сия сходящая святыня с вышины,
Сие присутствие создателя в созданье —
Какой для них язык?.. Горе́ душа летит,
Все необъятное в единый вздох теснится,
И лишь молчание понятно говорит.


Это же просто пособие по правильной расстановке определенного артикля. А благозвучие какое в сием? А выразительность? У Жуковского безошибочное понятие о том, где ставить сие. Такое понятие имеется у германцев и скандинавов, и они почти никогда не ошибаются в английском сием.

Мне кажется, до первой трети 19-го века у русских людей тоже было врожденное чутье на сие, а потом безвозвратно исчезло сие. Куда исчезло сие? Почему превратилось сие в канцеляризм, а потом пропало сие - и что сие означает? Кому мешало сие, докучало сие? Был ли воитель сего, гонитель сего, хулитель сего, ненавистник сего - или сие исчезло по бестолковому велению времени, чьем жерлом пожирается все, включая сие? Я пытался найти монографии о сем, воспоминания о сем, статьи о сем, разбирающие загадку сего, но ничего о сем не нашел, а посему поделюсь своими мыслями.

***

Мысли сии таковы: в конце 18-го века в английской поэзии на некоторое время восторжествовало мнение, что чрезмерное употребление артиклей - косноязычие и зло (мнение, которое, я, в целом, разделяю). Артиклям был объявлен беспощадный бой, чтобы словам было тесно, а мыслям - просторно. Кумир русских литераторов довел это искусство до совершенства. В Чайлд-Гарольде можно отыскать целые страницы без единого артикля. Общий байроновский стандарт - один артикль на строфу. Ну, два максимум. *** Можете посмотреть, если охота
http://www.gutenberg.org/files/5131/5131-h/5131-h.htm

Уж не пропало ли сие под влиянием английской литературной моды? Не популярность ли аглицкого лорда и не подражательный ли байронизм лишних людей нанесли смертельный удар и положили конец сему? Как случилось, что сие столь быстро исчезло? У Пушкина еще довольно сего, а у Лермонтова сего раз-два и обчелся.

Есть ли у кого-нибудь из знатоков суждения о сем?

PS. *** Был неправ http://shkrobius.livejournal.com/619090.html?thread=12217170#t12217170
Мильтоновский, не Байроновский.
thinking

Записки охотника

С охоты мы вернулись поздно и почти с пустыми руками, подстрелив каждый не более трех десятков бекасов, вальдшнепов и рябчиков. Уже сияла в вечернем небе луна, и влажный, напоенный листвою, воздух остудился, заполнив овраги. Уставшие и в репьях, отдали мы ягдташи кухарю Пафнутию, а сами прошли в дом. Там я и мои товарищи, помещики Кирилла Ильич Галевин и Максимильян Васильевич Бештецкий, сели за стол, накрытый расторопною и пригожей девкою. На клеене уже лежали нарезанные огурчики и росился графин с водкою, настоенной на смородинной почке.

- Ну, что ж, соседи, выпьем за охоту, какая получилась? - добродушно возгласил хозяин Кирилла Ильич. - Первую соколом, вторую мелкими пташками, - откликнулись мы. И вот уже Пафнутий вносил запеченую дичь на блюде из парной спаржи с соусом alfredо.

За обедом, как всегда у наших помещиков, зашла речь про хасидов.

- У меня в Бежинском, - начал Кирилла Ильич, - живет реб Янкеле. Это святой человек, к которому приезжают со всей Подолии и Волыни. Как-то ехали хасиды к ребе, и вдруг лошадь встала, не идет дальше. Ой-вей, гевалт, - кричат, - У литвака кобылу купили, он ее, злодей, подучил к ребе на шаббат нас не довезти. Теперь не успеем до звезды. И давай лошадь хлестать, злобу вымещать. Я мимо проезжал, не вытерпел, гаркнул: "Что вы, жиды-христопродавцы делаете, Шулхан Арух запрещает животных бить, да еще в канун шаббата. Не хочет она к ребе в виде лошади явиться, чего тут не понятно." Призадумались бестолковые.

- Я вам скажу, Кирилла Ильич,- зажевывая стопочку соленым рыжиком, заметил Максимильян Васильевич, - что не могу их винить. Много от литваков нашим жидам бед происходит. (Тут он в сердцах стукнул кулаком по столу и закашлялся от волнения). Дядюшка Капитон Максимыч рассказывали. У него в селе эти литваки жили. Один из хасидов позарился на деньги и женился на дочке тамошнего богача. Ничего про то, что он хасид, не сказал из страха. Каждый вечер украдкой запирается в хлеву и изучает Толдос Янкев-Йосеф при лучине. Тесть его застукал и к раввину потащил разводиться с дочкой. Поднялся хай до небес, сами знаете, как бывает... (Все понимающе закивали). Дядя Капитон мимо ехал, спешился, надел киппот и вошел в синагогу. О чем гевалт, евреи? - спрашивает. Литваки ему книгу показывают. Дядюшка как увидел раскрытую страницу, побледнел весь. Говорит: все сейчас как есть расскажу.

- Тридцать лет назад служил я царю нашему батюшке. На вечернем разводе не досчитались двух солдат. Думал я, любиться с бабами пошли. Бежим в местечко, а там уже читают агаду, справляют седер. Солдаты пропавшие у двери избы стоят как глиняные истуканы. За столом старенький ребе сидит, вокруг него хасиды поют, такая благость, такая святость - плакать хочется. Но государево дело сначала, надо строгость напустить. Говорите, - кричу им с порога, - паскуды иудские, что с солдатами сделали. Ничего не делал, господин полковник, - отвечает ребе, - У нас в книгах написано, что кто украдет со стола золотые вилки, которыми кушал Дов-Бер, сразу в голема превратится, покуда взад не отдаст. Тут я приказал солдатам обыскать мерзавцев, и что б вы думали - канальи стащили приборы и попрятали их в сапоги. Как вытащили вилки, сразу ожили. Приказал им дать по пятьдесят палок каждому. Я, конечно, извинился перед ребе и заодно спросил, сколько мне лет отпущено Провидением. - Знай, что в конце дней твоих сделать важное дело тебе придется и рассказать обо мне. - Так вот, евреи, это его трактат, того самого ребе. Сейчас же оставьте хасида, ведь книгу, которую он читал, написал настоящий цадик. И не успел дядюшка это сказать, как схватился за сердце и помер... Тут литваки перепугались и оставили парнишку в покое, такое дело.

- Выпьем за Капитон Максимыча, упокой его душу. Ведь это он Алтер Ребе от Наполеона под Москву вывозил. Император Александр, светлая голова, для отвода глаз Кутузова командовать назначил, а сам к реб Шнееру, чуть не на коленях его просит: спаси отечество от корсиканского чудовища. Пришлось ребе отправить реб Мойше Мейзеля в ставку Наполеонову переводчиком. Узнал государь мысли Бонапарта и спас отечество.

- Да, много есть хороших, праведных людей на свете, - задумчиво протянул Кирилла Ильич, - но такого как Цемах-Цедех нет и не будет, и не убеждайте меня, господа, в обратном, - горячо добавил он. Всем известно, что ребе иногда советовался с самим пророком Элияху. А люди-то везде одинаковы. Стало ученикам обидно, что он их на встречи не зовет. Ладно, говорит, пойдемте Леха Доди в поле петь. Выходят на ниву - и вдруг видят, что батюшка мой покойный стоит, люльку курит. Цемах-Цедех подходит и огоньку просит. Сколько, - спрашивает, - зерна намолотили? Хорошо намолотили, хозяин доволен, - батюшка отвечает. Любо! - смеется ребе. Вернулся он к хасидам, попыхивая трубкой, и говорит: ученики мои, это был пророк Элияху в образе Ильи Кириллыча, Кириллы Ильича нашего папаши усопшего. Хасиды аж глазоньки вылупили. Элияху? В виде помещика! - Да, говорит, и когда я его про намолот спрашивал, так это я о душах наших хасидов на небеси спрашивал. Обернулись жидки, а батюшки моего покойника нет, растаял в воздухе.

- Свят, свят, свят - произнесли мы в один голос, хватаясь за амулеты.

Принесли кофе и вишневую наливку; мы закурили. - А не спеть ли нам хорошую, старинную песню перед картами? - оживившись, спросил Максимильян Васильевич. - Песню, песню! - радостно подхватили мы. - Подождите, сейчас позову дворню для хора.

Через пятнадцать минут два тенора и баритон уверенно выводили чуть пьяными голосами Бемоцоей Йом Менуха.


http://az.lib.ru/t/turgenew_i_s/text_0080.shtml Конец Чертопханова. Бежин луг.
thinking

Ле дор ва дор

Приснилось на неделе, что стою на уроке музыки в форме и красном галстуке и под аккомпанемент пианино пою молитву



Утром рассказал жене, спрашиваю: была ли детская песня на эту мелодию? - Если переделать на мажорный лад, получается похоже на "Когда мои друзья со мной" Шаинского. Действительно, здорово похоже. Рассказал другу как курьез, а он мне прислал ссылку на выдержку из воспоминаний Жванецкого, которая, оказывается, пару лет назад обошла жж

...Все мои песни - еврейские, - заявил Шаинский. - Это переделанные под якобы русские песни кадиши. Смотрите, - сел за рояль и начал играть сначала свои песни, а потом соответствующие им еврейские молитвы, подробно объясняя, как он их подгонял под русский колорит.
http://oldestbuthonest.livejournal.com/2332575.html

Вот тебе и на. Вещий сон!
thinking

Патриарх

...было время, когда рядом с императором стоял патриарх, тогда церковь была носителем культуры. Церковь отживает, патриархи вышли в тираж, но в стране без идейных руководителей не обойтись. Даже в области общественных наук, как ни велики идеи Маркса, все же они должны развиваться и расти. Двигать вперед нашу технику, экономику, государственный строй могут только наука и ученые. Вы лично, как и Ленин, двигаете страну вперед как ученый и мыслитель. Это исключительно повезло стране, что у нее такие руководители, но это не всегда может быть так, по совместительству, и не по всем дисциплинам. Рано или поздно у нас придется поднять ученых до «патриарших» чинов. Это будет нужно, так как без этого не заставишь ученых всегда служить стране с энтузиазмом. Ведь покупать у нас таких людей нечем. Это капиталистическая Америка может, а мы нет. Без этого патриаршего положения ученого страна самостоятельно культурно расти не может, это еще Бэкон заметил в своей «Новой Атлантиде»... http://www.litmir.me/br/?b=132497&p=55

Не послушался вождь Петра Леонидовича, не завел ученого патриарха.

Было бы сейчас их два, ученый и неученый.