Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

thinking

Лебединая песня (Калхас)

Гримерная Большого театра, 1926-й год.
Павел Николаевич Орленев лежит лицом в стол, рядом бутылка и топор.
Никита Иваныч, ночной сторож.

Орленев: (просыпается) Вот так фунт! В уборной уснул! В сорокалетний юбилей... Все из театра ушли, а я преспокойнейшим манером храповицкого задаю. Так налимонился, что сидя уснул! Должно быть, театр уже заперли... Сколько я сегодня влил в себя винища и пивища! Во всем теле перегар стоит... Противно. Но мне это нужно, чтоб из одной роли попасть в другую. Встряхнуть нервы: сильно, крепко! Как мне хлопали, как хлопали! Раскольникова на бенефисе играл, лучшую роль; студента - в 57 лет! Потом Луначарский вышел - поднес звание народного артиста республики! Венки, цветы, папки с адресами. А публика, а депутации... И - на тебе... Освинел. А я ведь никогда в пустом театре ночью не был. Скольких я переиграл - нервических, эпилептиков с паралитиками - царя Федора, Павла Первого, Освальда - это ж мое амплуа, а боюсь темноты, боюсь до чертиков. Бывало ставим мы "Привидение" Ибсена... (Никита тихо подходит сзади и дотрагивается до плеча Орленева, тот вздрагивает всем телом).
Никита Иваныч: Это я, Павел Николаевич. Ехали бы вы домой к Любочке и Наденьке, в гримерной ночью сидеть не полагается.
Орленев. Никитушка... Видел сегодня? Вызывали шестнадцать раз... Все в восторге были, а ни одна душа меня не разбудила. Не уходи...
Никита Иваныч (нежно и почтительно): Вам, Павел Николаевич, домой пора!
Орленев: Домой... Скажешь тоже, домой... Когда я последний раз дома-то был?.. А вспомнил: раз нас с Молдавцевым из гостиницы за неплатеж попросили убраться; я к сестре попросился. Она нас впустила в кладовую, и мы с ним спали на больших сундуках, кованых, купеческих - с сестриным приданым. Молдавцев ночью спрашивает: Спишь? — Нет, — отвечаю. — А мне мысли, — говорит, — не дают покоя, на чем я лежу. Ведь тут целое богатство. А у нас ни шиша. Мы возьмем немножко, заложим, зато у нас будут сигары, завтраки и многое другое. - А ключ где? — спросил я. — Это я тебе устрою. Мы заложили все: плюш, бархат, шубы, полотно. Закладывали на полгода; Молдавцев меня уверил, что он от дяди своего получит большие деньги. Через три месяца, когда я был в Орле, получил от сестры письмо. Все у них сгорело, вся мебель, все костюмы, книги, но больше всего жаль ей сундуков с приданым. Я сказал ей: Подари мне сто рублей, и я возвращу тебе все твои вещи. Она спросила у меня, в чем дело, и я объяснил ей, что все ее вещи заложены за бесценок. Она, счастливая и растроганная, бросилась мне на шею.
Никита Иваныч: Из купеческих, получается, будете?
Орленев: (произносит на манер приказчика) Оптовая торговля дамским бельем господина Орлова. (Своим голосом) Знаешь, как я актером стал? Один из сибирских купцов обанкротился и вместо денег прислал отцу четыре ящика с пьесами. Отец их прочитал и стал в лицах разыгрывать. Заболел сценой, cтал ходить в Малый театр. Посмотрит спектакль и читает нам вслух пьесу, копируя Щепкина, Садовского, Живокини, Ленского, Ермолову, Федотову - весь состав. Все домашние скучали, а я готов был слушать с утра до ночи. Брат мой припадочный на восемнадцатом году сошел с ума, а я удрал из дома на сцену. Всю Россию объездил, Лондон, Берлин...
Никита Иваныч: А правда, что в Америке были?
Орленев: Правда, был. Поехали мы в Нью-Йорк с женой в девятьсот шестом году. Ни копеечки денег. Но какой успех был! Какой успех! Я играл Нахмана из Евреев Чирикова - там наших миллионы. Ибсена играл. И сразу гастроли по всей Америке. Помню, в Чикаго кредиторы подали на меня в суд за нарушение контракта; меня заочно приговорили к заключению. Друзья думали вывести меня из театра задним крыльцом на двор, но я считал бежать унизительным и пошел в тюрьму пешком, под конвоем. Два дня с удовольствием там провел, отдохнул в одиночестве, ни с кем не разговаривая, курил хорошие сигары. Я тогда задумал новую работу - Бранда представлять. Пробудилось, понимаешь, откровение, охватила радость, знай, ребята, Орленева! Речь Бранда звучала у меня в груди, как песня, как гимн. Утром повели к прокурору на допрос. Я пришел к нему чрезвычайно возбужденный. Когда прокурор узнал, что я — артист Орленев, он вынул из письменного стола банковскую книгу, написал чек на пять тысяч долларов, позвонил и, что-то сказав секретарю, отдал ему чек. Говорит мне по-французски: Вы свободны — вот залог за вас, — и протянул мне руку. Потом посадил меня в автомобиль, повез в лучший ресторан и там накормил чудесным завтраком. Сказал, что ни одного спектакля с моим участием не пропустит, и приходил в театр до конца сезона.
Никита Иваныч: Как Вы в Россию-то вернулись?
Орленев: Через Христианию. Был один норвежец - капитан парохода, который посещал мои спектакли; он предложил меня увезти. Полисмены меня искали по всем углам: на палубе, в трюмах, в третьем классе, а я сидел у него в каюте, наслаждался гаванской сигарой. Капитан, за двадцать минут до отхода, велел дать второй звонок; все провожающие, по закону, должны были оставить пароход, — и полисменов попросили уйти. Я тут же вышел на палубу. Шерешевский на подносе держал бутылку шампанского и наливал мне, а полисмены и кредиторы стояли на пристани и ругались. Я сплясал и выпил за них тост. Капитан был там же, на палубе. А жена в Америке осталась, не поехала. Звезда Голливуда теперь, с Рудольфо Валентино в синематографе играет. Говорят, каждый вечер приемы устраивает, а там Чарли Чаплин, все знаменитости - а в конце вечера стриптиз. Бассейн у нее больше, чем Манеж. Вот тебе и дочь ялтинского аптекаря... А ведь я ее в провинции отыскал, всему сам научил. Талантище. А любил я ее как! Как любил!
Никита Иваныч: На родине-то лучше, Павел Николаевич?
Орленев: Лучше... Лучше, где нас нет, Никитушка. Мы, как вернулись, сразу в Сызрань поехали. Город деревянный. Играем, вдруг пожар начался. Выбежали из театра в чем были прямо в чисто-поле. Один вокзал дотла сгорел, другой, дальний, еще цел. Сторговали телегу. Проезжаем какими-то убогими деревеньками; все трактиры, кабаки и винные склады разбиты, водка льется рекой. А мы все ползем к вокзалу. На пути нас стали спрашивать: Да кто вы такие, не краденые ли вещи? Мы отмалчиваемся. - Что не отвечаете? Обступают телегу, берут лошадь под узду. - Мы из театра, посмотрите наши вещи. У нас меч торчал из корзины! И вот окружили нас бабы, озлобленные, оставшиеся без крова и пищи, с маленькими детьми, и начали скликать мужиков: Мужики, мужики, идите сюда, вот они, поджигатели! Раздались крики: Бей их, поджигателей! Бабы били нас ведрами и коромыслами, а мужики бросали на землю и топтали ногами, стаскивали одежду. Меня охватила какая-то жизненная сила, мальчишеский задор и веселье. Когда меня ударили ведром по голове, я себе сказал: Вот, Орленев, толчок твоим мозгам! Вот как надо Бранда играть! В толпе оказалась сестра милосердия. Узнала нас и остановила — одна маленькая женщина — всю толпу, приказала нести нас в избу. Положили нас на пол, под голову подложили мешки с сеном. Когда хирург мне оперировал голову, он из раны вытащил много соломы, но я все равно от этого не поумнел, ха-ха. В больнице получаю телеграмму из Америки: Чикагский прокурор предлагает две тысячи долларов на излечение твоей головы, телеграфируй, куда перевести доллары. Алла Назимова. Ну, я послал отказ.
Никита Иваныч: Слава зато какая, Павел Николаевич! По всей матушке-России! Вся Россия знает Орленева и будет всегда помнить!
Орленев: Слава, Никитушка... Была слава, а все прошло. Шампанское рекою лил, коньяк стаканами дул, по тысяче рублей за выход получал. А скольких я знал знаменитостей, министров, артистов, литераторов.... Чехова, Толстого. Я Льву Николаевичу раз стихи читал, он прослезился; говорит: Никак я не могу понять, кто ты, Орленев, Христос или антихрист! А я ему читаю

- На, бей меня, матушка! бей, чтоб от боли
Я плакал и выплакал горе моё!
Эхма! не далось мне таланта и доли!
Когда ж пропадёшь ты, худое житьё?
— Вот дело-то! жизнь тебе стала постыла!
Ты вздумал вино-то от этого пить?
Так вот же тебе!.. И старуха вскочила
И кинулась палкою сына учить.
Невестка к ней броситься с лавки хотела,
Но только что вскрикнула: Сжалься хоть раз! —
И вдруг пошатнулась назад, побледнела,
И на пол упала.


(Орленев падает на пол, дергаясь в сильнейших конвульсиях и пуская пену изо рта, постепено замираeт)

Никита Иваныч (помогая Орленеву подняться, заканчивает читку): Помилуй ты нас, Царица Небесная, Мать Пресвятая!
Орленев: А, чувствуешь? Кто теперь так может изобразить? Слышал, что мне сегодня сочинили? (встает в позу)

Тому ли звание артиста Народного,
Кто в Нью-Йорке живет гордо
И в графе налога подоходного
Чуть пониже Карнеги и Форда?
Ты, Орленев, избрал иное —
Не мостил ты золотом мост
И не знал святого покоя
В тишине насиженных гнезд.
Полетел на крыльях орлиных,
— На других ты летать не мог,
— Вдоль бесконечно длинных,
Позабытых, длинных дорог.
Так что же слава, почет, успех
И наши слова и клики
Тому, кто всегда, везде для всех,
Мастер сцены великий…
Орленев, твой жизненный путь тернист
— Путь героев и гениев.
Если есть у нас Народный артист,
Это ты —


Никита Иванович (заканчивает): Орленев! Павел Николаевич, голубчик, поeдемте домой. Искусство искусством, а пора баиньки.
Орленев: Подожди, я тебе сейчас покажу искусство! (На Орленеве по-прежнему грим Родиона Раскольникова. Он хватает топор и начинает дико вращать глазами. Все тело его трясется; подвижное лицо искажено нервным тиком. Он декламирует в трансе). - Тварь ли я д-р-р-р-ожащая или п-р-р-р-аво имею! (Гонится за Никитой Иванычем с топором).
Никита Иванович (с необычной прытью улепетывает от Орленева): Вот это игра! Вот это игра! Такое увидеть - и помереть можно!

Оба убегают со сцены. Глухие удары топора. Звон разбитого стекла.

Занавес.


http://feb-web.ru/feb/chekhov/texts/sp0/spb/spb-205-.htm Лебединая песня (Калхас)
http://teatr-lib.ru/Library/Orlenev/life/ Жизнь и творчество русского актера Павла Орленева, описанные им самим
https://en.wikipedia.org/wiki/Alla_Nazimova

thinking

Чайка брифли

Действующие лица:
Пролог (мальчик пяти лет, одетый в картуз и полукафтан)
Тени 1-я и 2-ая (в белых хламидах)
Автор

Пустая сцена, угол которой занавешен ковром. На стене висит заряженное ружье. Появляется Пролог.

Пролог (скороговоркой): Пред нашим представлением мы просим со смирением нас одарить терпением. (Довольный, убегает)

1-я тень (декламирует с завываниями):
Вы, призраки, что ходят по ночам,
Сомкните вежды нам,
И грезы в этом мертвом сне
Пред духом бестелесным реять будут.
Львы, орлы и куропатки,
Рогатые олени, гуси, пауки,
Морские звезды, рыбины в воде,
И те, которых не увидеть глазом, -
Все жизни, совершив печальный круг, угасли...
Тела живых существ исчезли в прахе,
И обратились в воду, в облака, -
То участь всех: все жившее умрет
И сквозь природу в вечность перейдет,
Останется душа лишь мировая,
И это - я. Во мне и Александр,
И Цезарь, и Шекспир, и Щепкина-Куперник,
Я помню все, и жизнь в себе самой
Переживаю вновь...
2-я тень: Чудесный монолог,
Как пиеса называется, о сын мой?
1-я тень: "Чайка брифли".
2-я тень: Отчаянное декаденство...
1-я тень: Театру нужны формы новизны.
Коли их нет, то ничего не нужно.
2-я тень: Что ж, продолжай, не буду прерывать.
1-я тень: Действие происходит в усадьбе Сорина. Его сестра, Аркадина, — известная актриса, гостит вместе со своим сыном, Треплевым, и беллетристом Тригориным. Треплев также пытается писать. Собравшиеся в имении готовятся смотреть пьесу, поставленную Треплевым среди естественных декораций. Играть в ней единственную роль должна Заречная, молодая дочь богатых помещиков, в которую Треплев влюблён. Ее родители против ее увлечения театром, и поэтому она должна приехать в усадьбу тайно. Среди ожидающих спектакль также Шамраев, поручик в отставке, управляющий у Сорина, его жена Полина и дочь Маша; Дорн, доктор; Медведенко, учитель. Медведенко безответно влюблён в Машу, но Маша любит Треплева.
2-я тень: Я ни-че-го не понимаю, ни-че-го.
Их имена чудны, манеры странны:
Помещик кто? - и кто в кого влюблен?
Автор: Простите, задержался... Как называется?
1-я тень: "Птицеловка".
Автор: Но в каком смысле?
1-я тень: В переносном. Продолжим. Приезжает Заречная. Она сумела вырваться из дома только на полчаса. Во время читки пьесы зрители постоянно переговариваются. Треплев, вспылив, прекращает представление и уходит. Маша спешит за ним, чтобы успокоить. Аркадина представляет Заречной Тригорина, та вскоре уезжает домой.
Автор: Я так и знал, сюжет у вас избитый.
1-я тень: Прошу вас замолчать.
Автор: Что кипятиться, право?
2-я тень: Не отвлекайся, мой любезный сын.
1-я тень: Маша признается Дорну, что любит Треплева, и просит совета, но Дорн ничего не может ей посоветовать. Аркадина собирается в город, однако Шамраев отказывается предоставить лошадей, мотивируя это тем, что все лошади в поле на уборке риса.
Автор: Ха-ха! Забавный поворот.
1-я тень: Для вас старался, сир. Происходит ссора, Аркадина чуть было не уезжает в Москву. Заречная ходит по саду; Треплев приносит ей убитую птицу и сравнивает ее с собой. Увидев чайку, Тригорин записывает в книжечку новый сюжет...
Автор (внезапно бледнеет): О, дать сюда огня. - Уйдем! Уйдем!
1-я тень: Что, испугался холостого выстрела?
Все: Огня, огня, огня! (Удаляются)

На сцене остается только первая тень. Возвращается 2-я тень.

2-я тень: Что хочешь ты? Меня убить ты хочешь? (За ковром кто-то шевелится)
1-я тень: Что? Крыса? (Выхватывает рапиру и вонзает в ковер) Ставлю золотой, - мертва!
Автор (выходит, держась за живот): Меня убили! (С носа падает пенсне на цепочке, из рук - записная книжка, тело тяжело шлепается на пол).

Стреляет ружье. Крик чайки.

Занавес.


http://chehov.niv.ru/chehov/text/chajka.htm Чайка
http://sites.utoronto.ca/tsq/10/smirensky10.shtml
http://www.teatrmost.ru/articles/stati-e-i-slavutina/1294/
thinking

А также в области балета

Аурбах, конечно, один из лучших электрохимиков, что б там доброжелатели не утверждали про его текущую крышу, но есть лучше.

Я пересекся с РК в Оксфорде в начале 90-х годов. Бытует мнение, что Оксбридж - гнездо разврата (как писал один осведомленный англо-американский поэт, Two pleasures of the British nation // Аre codomy & sopulation). В реальности (по крайней мере тогда) все было упрятано с глаз долой. Все все знали, но ничего не знали. Не Америка какая-нибудь.

Помню, был день открытых дверей для выпускников; пришел старенький дедушка, который работал в той же лаборатории, что и я, еще под Хиншельвудом. Первое, что он спросил меня, почему я не в пиджаке и галстуке. Я пролепетал что-то в ответ; он неодобрительно покачал головой, заметив без обиняков, что в его время так ходили только педики (вольный перевод). И что у него в лаборатории тоже был один такой. Я налил ему чаю, дедушка смягчился. Потом его взор принял елейный оттенок, он вспомнил юность - и начал рассказывать ТАКОЕ, что я постесняюсь здесь воспроизвести, но с тех пор один из углов комнаты прочно ассоциировался с англо-американским поэтом.

РК был "одним из этих". До него на факультете уже был прецедент, Билл М. (основоположник импульсного магнитного резонанса), который только губы не красил. Дело было в начале 60-х, и пиджачно-галстучные заели его так, что тот все бросил и перебрался в Нью Йорк. РК, вероятно, был первым на кафедре выбравшимся из стенного шкафа в открытую, без дураков.

РК был очень успешен по науке; у него была большая группа. Сам он походил на мистера Пиквика (пресловутый радар на нем не буксовал), но студенты у него были экзотического вида, более напоминавшие балетный класс. Девушки в татуировках с фиолетовыми волосищами и шнурованными ботинками до колен. Мальчики, стреляющие глазами по сторонам, на лаборантов. Других у него не было: РК говорил, что к нему длинная очередь из студентов, и что он для них может сделать то, чего был лишен сам (он один, других профессоров много). Дело до того дошло, что один смышленый натурал коварным обманом пытался втесаться в группу РК лишь затем, чтобы у него защититься, но был застукан фиолетовою девушкою, и еле получил диплом. Вся эта команда, несмотря на громкие внутренние разборки и производственные романы африканского накала, трудилась у РК над наукой электрохимией, произведя те 500+ статей, на которых держалась его слава. Работы РК знамениты "необычными поворотами творческой мысли, напоминающими балетные пируэты, и пристальным вниманием к мелким деталям", как я прочел в заметке, когда его в очередной раз куда-то выбрали. Давно так не смеялся; тонкий английский юмор.

Электрохимики - интереснейший народ.